Лайан Герн
Трава – его изголовье

Повесть об Отори – 2

Вычитка – Kahatanna http://oldmaglib.com/
«Трава – его изголовье»: АСТ, Астрель, Транзиткнига; М., СПб.; 2006
ISBN 5‑17‑035041‑4, 5‑271‑13243‑9, 5‑9578‑3404‑1
Оригинал: Lian Hearn, “Grass for His Pillow”
Перевод: А. Пичужкина

Аннотация 

Убит жестокий властитель крепости Инуяма – Йода, но мертв и великий воин Шигеру Отори.
Наследник Шигеру – приемный сын и ученик, юный Такео, обладающий сверхъестественными способностями. Казалось бы, Такео покровительствует удача – в союзе с ним заинтересован могущественный правитель, его любовь к прекрасной Каэдэ Ширакава взаимна… но изменчивая судьба обрушивает на Такео новый удар…
Племя таинственных магов‑отшельников, в котором он вырос, вынуждает его кардинально изменить жизнь…

Лайан Герн
Трава – его изголовье

Предисловие

Книга повествует о событиях, произошедших после смерти Отори Шигеру в крепости Инуяма клана Тоган. По мнению многих, лидера клана Йоду Сада‑му убил Отори Такео, приемный сын Шигеру. Свершилась месть. Клан Тоган был свергнут представителем клана Сейшу из Кумамото – Араи Даичи, который воспользовался неразберихой после падения Инуямы и захватил власть на территории Трех Стран. Араи надеялся заключить союз с Такео и женить его на Ширакаве Каэдэ, наследнице поместий Маруяма и Ширакава.
Предсмертный завет Шигеру и притязания главы рода Кикута из Племени заставили Такео отказаться от наследства. Не состоялась и свадьба Такео с любимой девушкой – Каэдэ. Связанный кровными узами и присягой, он перешел на сторону Племени.
Отори Шигеру похоронили в Тераяме, отдаленном горном храме в сердце Срединного Края. После сражений в Инуяме и Кушимото Араи приехал в храм, чтобы воздать почести павшему союзнику и заключить новый союз. Здесь Такео и Каэдэ встретились в последний раз.

1

Когда ночами
Льют дожди
И воет ветер,
Когда ночами
Дождь
И мокрый снег, –
Как беспросветно
Беднякам на свете…
Яманоэ Окура: диалог бедняков из «Страны Восьми Островов».

Перевод А.Е.Глускиной

Накануне взгляд Кикуты погрузил Ширакаву Каэдэ в состояние глубокого сна на грани с потерей сознания. Ночь миновала, звезды поблекли на рассвете, в храме раздались оживленные голоса людей, а она не шелохнулась. Служанка Шизука звала госпожу по имени, пыталась разбудить, но Каэдэ не слышала голоса и не чувствовала тепла ладони на лице. Она дышала мирно и спокойно, лицо словно окаменело. Каэдэ не подозревала, что люди правителя Араи Даичи в нетерпении столпились на веранде. Полководец ожидал встречи с госпожой Ширакавой.
К вечеру сон отступил. Затрепетали веки, по губам пробежала улыбка. Сжатые в кулаки пальцы распрямились.
Потерпи. Он вернется за тобой. Девушке снилось, что тело ее сковано льдом. В сознании эхом отдавались какие‑то слова. Страха не было, возникло лишь ощущение, что она находится в тихом, замерзшем, заколдованном мире. Каэдэ открыла глаза.
Солнце еще не зашло. Судя по тени, близился вечер. Ласково звеня, пронесся и замер ветерок. На лице выступили капельки пота. Кажется, прошедший день выдался теплым. За окном щебетали птицы, ласточки весело порхали в поисках насекомых. Скоро наступит осень, и они улетят на юг.
Пение птиц напомнило Каэдэ о рисунке, который подарил ей Такео несколько месяцев назад, в этом же самом месте. Образ дикой лесной птицы вызывал мысли о свободе. Рисунок сгорел со всеми ее вещами, со свадебным платьем и одеждой в крепости Инуяма. Не осталось ничего. Шизука нашла старые платья в доме, где они остановились, раздобыла расчески и прочие принадлежности. Госпожа никогда раньше не ночевала в подобном жилище. Дом торговца, пропитанный запахом бродящей сои, был полон людей. Здешние обитатели старались держаться от постояльцев подальше, хотя служанки иногда подходили тайком взглянуть на гостью через ширму.
Каэдэ не хотела вспоминать о последних событиях в замке. Она убила человека, она провела ночь с мужчиной, она сражалась с ним бок о бок, взяв меч у убитого. Девушка не могла поверить, что все это произошло с ней. Казалось, люди правы, и над ней висит проклятие. Ходят слухи, что любой, возжелавший ее, умирает. И действительно, мужчины отправлялись на тот свет. Но не Такео.
Каэдэ испытывала страх перед сильным полом с тех времен, когда была заложницей в замке Ногучи. Однажды ей пришлось защищаться от нападения стражника… Только один мужчина не вызывал у нее боязни. Девушку тянуло к Такео с момента знакомства в Цувано. Каэдэ хотелось, чтобы он прикоснулся к ней, хотелось почувствовать тепло его тела. Теперь, вспоминая ту ночь, она с неотвратимой ясностью понимала, что не выйдет замуж ни за кого, кроме Такео. Я потерплю, пообещала она, и в этот момент ей послышался чей‑то голос.
Каэдэ оглянулась и увидела на краю веранды служанку. Вдали возвышались древние деревья, окружавшие часовню. В воздухе пахло хвоей и пылью. Колокольный звон возвестил вечерний час. Каэдэ молчала. Не хотелось ни говорить, ни слышать чужого голоса. Возникло желание вернуться в ледяное царство сна.
В воздухе за частичками пыли, что повисли в последних лучах солнца, она заметила нечто необычное: призрак, подумала Каэдэ, нет, напротив, реальное и все же непостижимое видение, сверкающее, как первый снег. Каэдэ приподнялась, не отводя глаз, и узнала Белую Богиню, милосердную, добрую… Образ исчез так же внезапно, как и появился.
– Что случилось?
Шизука услышала шорох и подбежала к девушке. Каэдэ поймала тревожный взгляд служанки и вдруг поняла, как дорога ей эта женщина, самый близкий, единственный друг.
– Ничего. Показалось спросонья.
– Все в порядке? Как ты себя чувствуешь?
– Не знаю… – Каэдэ замолчала и пристально посмотрела на Шизуку. – Я проспала весь день? Что со мной произошло?
– Ему не следовало так поступать с тобой, – сказала Шизука озабоченно и рассерженно.
– Ты о Такео?
Шизука кивнула:
– Я даже не знала, что он обладает столь опасным умением. Такой дар встречается только среди членов семьи Кикута.
– Последнее, что я помню, это его глаза. Мы смотрели друг другу в глаза, а затем я уснула. – Помолчав, Каэдэ спросила: – Он ушел, да?
– За ним пришли прошлой ночью мой дядя Муто Кенжи и мастер Кикута Котаро, – ответила Шизука.
– И я больше никогда его не увижу?
Каэдэ вспомнила свое отчаяние той ночью, перед долгим глубоким сном. Она молила Такео не покидать ее. Отказ глубоко ранил и опечалил девушку. Каэдэ не могла представить себе будущее без него.
– Ты должна забыть Такео, – сказала Шизука и нежно погладила руку госпожи. – Отныне и впредь ваши судьбы не должны пересекаться.
Каэдэ улыбнулась. Я не могу забыть Такео, думала она. И никто не отнимет его у меня. Я спала в снежном царстве. Я видела Белую Богиню.
– С тобой все в порядке? – взволнованно спросила Шизука. – Не многие способны пережить сон Кикуты: часто люди умирают, не проснувшись. Не знаю даже, что он сделал с тобой.
– Он не причинил мне вреда. И все же я изменилась. У меня такое ощущение, что я ничего не помню и должна постигать все заново.
Шизука встала перед ней на колени и с недоумением принялась изучать лицо девушки:
– Что ты намерена делать теперь? Куда пойдешь? В Инуяму с Араи?
– Думаю, мне лучше вернуться домой к родителям. Я должна повидаться с матерью. Очень боюсь, что она умерла, пока мы были в Инуяме. Отправлюсь утром. Полагаю, тебе следует поставить в известность господина Араи.
– Понимаю, – ответила Шизука. – Однако Араи вряд ли захочет тебя отпустить.
– Тогда придется уговорить его, – спокойно сказала Каэдэ. – Сначала мне нужно перекусить. Попроси приготовить ужин. И принеси, пожалуйста, чаю.
– Слушаюсь, госпожа.
Шизука поклонилась и покинула веранду. Когда она уходила, Каэдэ услышала печальные звуки флейты. Кто‑то играл в саду за храмом. Каэдэ знала одного из молодых монахов, они встретили его, когда впервые прибыли в храм, чтобы полюбоваться прекрасными картинами Сэссю. Однако Каэдэ не могла вспомнить имени музыканта. В мелодии звучала неизбежность страданий и потерь. Поднялся ветер, зашуршали деревья, с гор донесся крик совы.
Вернулась Шизука с чаем и налила чашечку для Каэдэ. Она пила, словно пробовала напиток в первый раз, каждая капелька оставляла на языке душистый привкус. А когда старуха, которая ухаживала за гостями, принесла рис и овощи, приготовленные с бобовым творогом, Каэдэ показалось, будто она никогда не пробовала пищи вкуснее. Она молча дивилась пробудившимся новым силам.
– Господин Араи желает поговорить с тобой до заката, – сказала Шизука. – Я объяснила, что ты плохо себя чувствуешь, но он настаивает. Если не хочешь его видеть, я попробую перенести встречу.
Боюсь, мы не можем обращаться с господином Араи подобным образом, – сказала Каэдэ. – Если он приказывает, я должна идти к нему.
– Господин очень рассержен, – добавила Шизука тихим голосом. – Он обижен и взбешен исчезновением Такео. Это равноценно потере двух важных союзников. Теперь ему придется сражаться с Отори без Такео. Араи надеялся на скорый брак между вами и…
– Не надо, – прервала ее Каэдэ.
Она доела рис, положила палочки на поднос и поклонилась в благодарность за пищу. Шизука вздохнула:
– Араи не понимает, что такое Племя, и не знает, какие требования предъявляет оно своим людям.
– А он не знает, что ты из Племени?
– Я доказала, что умею добывать сведения и передавать сообщения. Араи с успехом воспользовался моими способностями при заключении союза с господином Шигеру и госпожой Маруямой. Он слышал о Племени, однако, как и большинство людей, считает нашу организацию просто сословным объединением. Его глубоко потрясло, что Племя причастно к смерти Йоды, хоть это и сыграло ему на руку. – Шизука замолчала, а затем тихо добавила: – Араи больше не верит мне, наверное, удивляется, как с риском для жизни мог провести со мной столько ночей. Между нами все кончено.
– Ты боишься? Он угрожал тебе?
– Араи затаил злобу, – ответила Шизука. – Он считает, что я предала его, даже хуже – поставила в глупое положение. Вряд ли он простит меня. – В голос закралась горестная нотка. – Долгие годы я оставалась его самой близкой наперсницей, любовницей, другом. Я родила ему двух сыновей. И все‑таки, если бы не твое вмешательство, он без колебаний прикончил бы меня.
– Я убью любого, кто попытается причинить тебе вред! – воскликнула Каэдэ.
– Откуда столько ярости? – улыбнулась Шизука.
– Человека легко погубить, – печально проронила Каэдэ. – Укол иглы, удар ножа… Ты сама меня учила.
– Надеюсь, тебе не придется использовать свои умения, – ответила Шизука. – Впрочем, ты отважно сражалась в Инуяме и спасла жизнь Такео.
Каэдэ молчала. Затем тихо произнесла:
– Я не только взяла в руки меч. Ты не все знаешь. Шизука удивленно посмотрела на девушку.
– Неужели Йоду убила ты? – прошептала она. Каэдэ кивнула:
– Такео получил его голову, но Йода был уже мертв. Я сделала так, как ты велела. Он пытался изнасиловать меня.
Шизука схватила ее за руки:
– Мы должны молчать! Ни один воин, даже Араи, не пощадит тебя.
– Я не чувствую ни вины, ни угрызений совести, – сказала Каэдэ. – Не вижу в этом ничего постыдного. Я не только защитила себя, но и отомстила за смерть многих: за господина Шигеру, за мою кровную родственницу госпожу Маруяму и ее дочь, за всех невинных людей, которых Йода замучил и убил.
– Пойми, если кто‑то узнает о случившемся, тебе не избежать кары. Мужчины решат, что мир перевернулся. Подумать только, женщина взялась за оружие и искала мести.
– Мой мир давно опрокинут, – сказала Каэдэ. – И все же я должна пойти к господину Араи. Принеси мне… – Она замолчала и рассмеялась. – Я хотела попросить одежду, но у меня же нет ничего!
– У тебя есть конь, – ответила Шизука. – Такео оставил серого жеребца.
– Он подарил мне Раку?
Улыбка озарила лицо Каэдэ. Она задумчиво посмотрела вдаль.
– Госпожа! – Шизука коснулась ее плеча.
– Расчеши мне волосы и передай господину Араи, что я скоро приду.
Когда стемнело, женщины покинули свои комнаты и направились в гостиную, где остановился Араи со своими людьми. В храме горели свечи, под деревьями вокруг могилы господина Шигеру стояли люди с факелами. Даже в столь поздний час они приходили попрощаться с ним, приносили ладан и подношения, ставили горящие лампы и свечи на землю у погребального камня, искали помощи у покойника, который заменил им божество.
Он спит под покрывалом из пламени, подумала Каэдэ. Девушка молилась духу Отори Шигеру, просила покровительства и подсказки, как вести себя с Араи. Она оставалась наследницей семей Ширакава и Маруяма и знала, что Араи надеется заключить с ней прочный союз. Женитьба означала, что Каэдэ и ее имущество окажутся в полной власти полководца. Они разговаривали несколько раз во время пребывания в Инуяме, а потом еще по дороге, однако Араи интересовал лишь захват земель и стратегия будущих действий. Он не делился своими замыслами, если не считать надежды на ее брак с Отори. Давным‑давно – казалось, с тех пор прошла вечность – Каэдэ не пожелала оставаться пешкой в руках воинов, норовивших распорядиться ее судьбой. Теперь, ощутив силу ледяного сна, она решила вновь самостоятельно выбирать свой жизненный путь.
Выждать время, думала она. Нельзя спешить. Я должна съездить домой и только потом обдумать дальнейшие шаги.
Один из людей Араи – кажется, его звали Нива – поприветствовал Каэдэ на пороге веранды и проводил до двери. Все ставни были открыты. Араи сидел в дальнем конце комнаты, трое его приближенных располагались рядом. Нива произнес ее имя, и полководец устремил взор на Каэдэ. Несколько мгновений они изучали друг друга. Каэдэ выдержала его взгляд, ощущая, как по венам пульсирует сила. Затем она опустилась на колени и поклонилась. Каэдэ ненавидела унизительный обряд, но старалась выглядеть покорной.
Араи кивнул в ответ, и они одновременно выпрямились. Каэдэ подняла глаза и одарила его тем же смелым взглядом, которого он когда‑то не смог выдержать. Сердце девушки тревожно забилось. В прошлом она хорошо относилась к сидевшему рядом человеку и доверяла ему. Теперь она заметила, как изменилось лицо Араи. Вокруг глаз и рта углубились морщины. Раньше непреклонный полководец умел договариваться с людьми, но сейчас им всецело овладела страсть к власти.
Недалеко от дома родителей Каэдэ текла река Ширакава. Пробираясь сквозь огромные известняковые пещеры, вода оставила на своем пути подобия пьедесталов и статуй. Маленькую Каэдэ каждый день водили туда, чтобы поклониться богине, живущей, согласно преданию, в одной из пещер под горой. Статуя обретала текучую живую форму, словно живший в ней дух пытался вырваться из‑под известкового покрытия. Неужели сила – это река, несущая известь, от которой каменеют те, кто отважится окунуться в воду?
Девушку приводила в трепет физическая мощь Араи. В безжалостных руках Йоды она поняла, каким сильным может быть мужчина, когда хочет заставить женщину повиноваться. Не давай им шанса воспользоваться своей силой, пришла мысль. Всегда будь при оружии.
Во рту появился странный вкус, стойкий и сладкий, как кровь, вкус могущества. Наверное, именно он заставляет мужчин бесконечно сражаться, порабощать и уничтожать друг друга. Почему бы такое не испытать женщине?
Я должна навсегда запомнить, сказала она себе. Мужчина может пасть от руки женщины. Я убила самого великого полководца в Трех Странах.
Но всю жизнь девушку учили беспрекословно подчинятся мужчинам, требовали уступать их воле и разуму, и невольно сердце ее билось все быстрее, с минуты на минуту она могла потерять сознание. Каэдэ глубоко вдохнула, как учила Шизука, и постепенно пришла в себя.
– Господин Араи, завтра утром я отправляюсь в Ширакаву. Буду благодарна, если вы предоставите мне сопровождение.
– Я предпочел бы видеть вас в Восточном Крае, – медленно произнес он. – Правда, сейчас меня волнует другое обстоятельство. – Араи прищурил глаза, не отводя от нее взгляда. – Исчез Отори. Вы можете пролить свет на это странное событие? Полагаю, я заслужил право на власть. Я заключил союз с Шигеру. Как посмел молодой Отори пренебречь обязательствами передо мной и своим покойным отцом? Как он дерзнул не повиноваться? И куда отправился? Мои люди весь день прочесывают окрестности вплоть до самой Ямагаты. Он просто испарился.
– Я не знаю, где он, – ответила Каэдэ.
– Мне доложили, что Отори беседовал с вами перед побегом вчера вечером.
– Да, – коротко произнесла она.
– Он, должно быть, объяснил вам, по крайней мере…
– Такео связывают иные обязательства. – Печаль охватила Каэдэ. – Он не хотел обидеть вас.
Девушка не помнила, чтобы Такео упоминал Араи, но не стала об этом говорить.
– Речь идет о договоренностях с так называемым Племенем? – Араи контролировал свой гнев, но раздражение звучало в голосе, читалось в глазах. Араи повернулся, и Каэдэ догадалась, что он смотрит мимо нее, на веранду, где в тени сидела на коленях Шизука. – Что вам о них известно?
– Очень мало, – ответила она. – С помощью людей из Племени Такео проник в замок Инуяма. Полагаю, мы все в долгу перед ними.
Каэдэ произнесла имя Такео и невольно вздрогнула. Она вспомнила, как к ней прикасалось тело юноши в мгновения, когда они оба ждали смерти. Глаза ее помрачнели, лицо побледнело. Араи заметил это, не догадываясь об истинной причине. Когда он снова заговорил, в его голосе звучали новые интонации.
– Мы можем устроить другой брак. В клане Отори найдется много достойных молодых людей, например двоюродные братья Шигеру. Я пошлю гонцов в Хаги.
– Я храню траур по господину Шигеру, – ответила Каэдэ, – и не помышляю о свадьбе. Поеду домой, там легче пережить горе.
Захочет ли кто‑нибудь на мне жениться, зная о моей славе, засомневалась она, и тотчас вспомнила: Такео не умер. Каэдэ ожидала, что Араи продолжит спор, однако он согласился:
– Вероятно, вам действительно лучше вернуться к родителям. Я пришлю за вами, когда вернусь в Инуяму. Тогда и обсудим подробности брака.
– Инуяма станет столицей?
– Да, я намерен отстроить замок заново. – Голос его звучал твердо.
Каэдэ ничего не отвечала. Араи неожиданно заговорил вновь:
– Признаться, я и не подозревал, насколько велико влияние Племени. Заставить Такео уйти от такой девушки, отказаться от наследства, а потом спрятаться так, чтоб никто не нашел! Откровенно говоря, я не представлял, с кем имею дело.
Араи снова бросил взгляд на Шизуку.
Он убьет ее, подумала Каэдэ. Такео здесь ни при чем. Глубокая рана нанесена самолюбию Араи. Он наверняка подозревает, что Шизука годами шпионила за ним. Куда же пропала любовь и страсть, что была между ними? Рассеялась вмиг? В прах превратились годы службы, веры и преданности?
– Я добуду все сведения о Племени, – продолжил Араи, словно размышляя вслух. – Должны найтись люди, которым многое известно, и они заговорят. Я не допущу существования враждебного сообщества. Они подрывают мою власть, как термит проедает дерево.
– Полагаю, вы сами послали ко мне Муто Шизуку для защиты, – сказала Каэдэ. – Я обязана ей жизнью. Я не обманула ваших надежд в замке Ногучи. Между нами существует прочная связь, которая останется неизменной. За кого бы я ни вышла замуж, я клянусь вам в верности. Прошу разрешить Шизуке сопровождать меня на пути в родительский дом.
Араи внимательно посмотрел на нее, и Каэдэ вновь встретила его взгляд ледяным взором.
– Прошло лишь тринадцать месяцев с тех пор, как я убил ради вас человека, – сказал он. – Тогда вы казались мне ребенком. Вы изменились…
– Мне пришлось повзрослеть, – ответила она.
Каэдэ старалась не думать о том, что на ней чужое платье, что у нее не осталось никаких вещей. Я наследница огромных земель, напомнила она себе. Девушка не опускала глаз, пока Араи не отвернулся.
– Хорошо. Я отправлю с вами людей в Ширакаву и разрешу взять с собой женщину Муто.
– Благодарю, господин Араи.
Только теперь она покорно поклонилась.
Араи велел Ниве приготовить все для отъезда, и Каэдэ с глубоким почтением пожелала ему спокойной ночи. Что ж, условия игры соблюдены – она показала Араи, что по‑прежнему находится в его власти, но теперь вольна распряжаться собой.
Каэдэ с Шизукой вернулись в женскую спальню. По дороге обе хранили молчание. Старуха постелила постель, принесла ночное платье и помогла Шизуке раздеть госпожу. Пожелав им спокойной ночи, старуха удалилась в соседнюю комнату.
Шизука была бледной и подавленной. Она коснулась руки девушки и прошептала: «Спасибо», но больше ничего не сказала. Они лежали под льняными одеялами, над головой пищали комары, у ламп порхали мотыльки. Каэдэ чувствовала, как напряжено тело женщины, и знала, что она борется с горем. И все же не плачет.
Каэдэ обняла Шизуку и молча прижалась к ней. Она разделяла печаль подруги, но на глазах не появилось слез. Каэдэ не могла допустить, чтобы растущая в ней сила ослабела.

2

Утром для женщин приготовили паланкины и эскорт. Они выехали с рассветом. Вспомнив совет родственницы, госпожи Маруямы, Каэдэ ступила в паланкин осторожно, как хрупкая беззащитная девушка, однако предварительно удостоверилась, что слуги вывели коня Такео. Как только они очутились на дороге, она открыла вощеные бумажные занавески и осмотрелась.
Тряска при движении переносилась с трудом, и даже открывшаяся панорама не спасала от подступавшей тошноты. Во время первого привала в Ямагате у Каэдэ началось головокружение. Девушка не могла смотреть на пищу, а после выпитой чашки чая ее тотчас вырвало. Каэдэ раздражала слабость собственного тела, пропало недавно обретенное ощущение силы. Шизука отвела ее в комнатку в гостинице, ополоснула лицо холодной водой и уложила в постель. Тошнота прошла так же быстро, как нахлынула. Каэдэ поела немного супа из красных бобов и выпила чашку чая.
От вида черного паланкина ей снова стало не по себе.
– Приведите мне коня, – сказала она. – Я поеду верхом.
Конюх помог ей подняться в седло, Шизука ловко взобралась следом, и так они ехали все утро. Женщины почти не разговаривали, погрузившись в собственные мысли, но все же находили утешение в близости друг друга.
После Ямагаты дорога пошла круто вверх. Местами глинистую почву покрывали ступеньки из больших плоских камней. Чувствовалось приближение осени, хотя небо оставалось ясно‑голубым, а воздух теплым. Буки и клены пожелтели. Изредка пролетали стаи диких гусей. Спокойный, безветренный лес становился все гуще.
Умный конь ступал осторожно. Опустив голову, он осматривал дорогу. Несмотря на жару и крутой подъем, его шкура едва потемнела от пота. Охранники из сопровождения внимательно поглядывали по сторонам. После свержения Йоды и клана Тогана сельская местность кишела вольными бродягами. Бывшие воины не спешили принимать новую присягу и выходили на большую дорогу.
Путники остановились в маленькой придорожной гостинице на вершине перевала. Солнце стояло в зените. Коней повели кормить и купаться, мужчины собрались в тени вокруг колодца. Пожилая служанка уложила тюфяки на покрытый циновками пол, чтобы Каэдэ немного отдохнула.
Каэдэ с благодарностью прилегла. В комнату едва проникал свет: огромные кедры не пропускали лучи сияющего солнца. Вдалеке журчал прохладный ключ, у колодца негромко беседовали охранники, Шизука оживленно болтала с кем‑то на кухне. Каэдэ радовалась, что у подруги поднялось настроение, однако вскоре в ее голосе вновь прозвучала грусть. Слов Каэдэ не различала.
Но вот беседа прекратилась. В комнату тихо вошла Шизука и легла рядом с Каэдэ.
– С кем ты разговаривала?
Шизука придвинулась ближе, чтобы ответить прямо на ухо Каэдэ:
– Я встретила кузину.
– У тебя повсюду родственники.
– Так и должно быть в Племени.
Каэдэ помолчала, потом спросила:
– А другие люди, наверное, догадываются, кто вы, и хотят…
– Хотят чего?
– Ну, избавиться от вас.
Шизука рассмеялась.
– Не посмеют. У нас намного больше способов избавиться от всех остальных. К тому же никто не располагает достоверными сведениями. Есть только подозрения. Но ты, видимо, заметила, что и дядя Кенжи, и я умеем принимать разные обличия. Человека Племени трудно узнать, и это лишь одно из его достоинств.
– Расскажи мне о Племени.
Каэдэ привлекал неведомый потаенный мир.
– Кое‑что я могу тебе поведать. Но не сейчас. Потом, когда нас не смогут подслушать.
Снаружи раздалось громкое карканье вороны.
– Кузина сообщила две новости, – сказала Шизука. – Такео не покинул Ямагату. Люди Араи ищут его повсюду, на главной дороге расставлены стражники. Такео будут прятать в городе.
Снова прокричала ворона: «Кар! Кар!» Возможно, я проезжала мимо его укрытия, подумала Каэдэ. После паузы она спросила:
– Какая вторая новость?
– В пути может произойти несчастный случай.
– Какой несчастный случай?
– Судя по всему, Араи решил избавиться от меня. Но это должно выглядеть как случайность, нечто вроде нападения разбойников. Он не может оставить меня в живых, но опасается твоей реакции.
– Немедленно уходи. – Каэдэ от нетерпения повысила голос. – Пока ты со мной, Араи знает, где тебя искать.
– Тише… – успокоила Шизука. – Я оповестила тебя только для того, чтобы ты не наделала глупостей.
– Что ты имеешь в виду?
– Ты можешь броситься на защиту с ножом в руках.
– Именно так бы я и поступила, – сказала Каэдэ.
– Я знаю. Однако ты не должна обнаруживать свои способности. С нами едет человек, который защитит меня. Вероятно, даже не один. Пусть сражаются мужчины.
– Кто они?
– Если моя госпожа догадается, то получит подарок! – оживленно пообещала Шизука.
– А как же твое разбитое сердце? – с любопытством спросила Каэдэ.
– Ярость лечит, – усмехнулась Шизука. Затем она заговорила серьезно: – Вряд ли я снова смогу полюбить. Но я совершила нечто постыдное, хотя раньше не опускалась до такого. Ведь я привязалась к Араи, стала его наложницей. Порвав все отношения, он выпустил меня на свободу.
– Тебе следует оставить меня, – снова сказала Каэдэ.
– Сейчас нельзя. Я нужна тебе, как никогда. Каэдэ замерла:
– Почему?
– Ты должна догадаться. Задержка месячных, необъяснимая слабость, тошнота, несмотря на голод… – Нежный голос Шизуки наполнился жалостью.
У Каэдэ забилось сердце. Она начала понимать, но не смела поверить.
– Что же мне делать?
– Чей это ребенок? Надеюсь, не Йоды?
– Я убила Йоду, когда он лишь попытался меня изнасиловать. Отец будущего ребенка – Такео.
– Когда? – прошептала Шизука.
– В ночь, когда умер Йода. Такео пришел ко мне в комнату. Мы оба думали, что нас ждет смерть.
Шизука тяжело вздохнула:
– Мне иногда кажется, что он сумасшедший.
– Скорее, завороженный, – сказала Каэдэ. – С момента встречи в Цувано мы оба словно находились под воздействием колдовских чар.
– Мы с дядей отчасти виноваты в этом. Вам нельзя было встречаться.
– Ни вы, ни кто‑то иной не смог бы помешать нам, – проговорила Каэдэ.
Девушку невольно охватила радость.
– Я бы знала, что делать, будь это отпрыск Йоды, – ответила Шизука. – Моя рука бы не дрогнула. Есть травы, которые вмиг избавляют мать от нежеланного ребенка. Однако дитя Такео мне родня, в нем течет и моя кровь.
Каэдэ промолчала. Малыш может унаследовать способности Такео, думала она. Дарования, которые делают его незаменимым человеком. Все хотят использовать Такео в своих корыстных целях. Но я люблю его вовсе не за его способности. Я ни при каких обстоятельствах не расстанусь с ребенком и не позволю Племени забрать дитя. Как поведет себя Шизука? Стоит ли опасаться предательства?
Каэдэ так долго молчала, что Шизука привстала посмотреть, не заснула ли она. Но глаза девушки были открыты, в них отражался зеленоватый свет, проникающий из‑за приоткрытой двери.
– Как долго меня будет тошнить? – спросила Каэдэ.
– Три‑четыре месяца. Тебе придется никому не показываться на глаза.
– Ты все знаешь. У тебя, кажется, два сына?
– Да. Дети Араи.
– Где они?
– С дедушкой и бабушкой. Араи не знает, где находятся дети.
– Разве он не признал их?
– Мальчики интересовали Араи, пока он не женился и не родился сын от законной супруги, – поведала Шизука. – Мои сыновья старше, и он видит в них угрозу своему наследнику. Я поняла, что он задумал, и увезла детей в заброшенную деревеньку семьи Муто.
Каэдэ задрожала, несмотря на жару:
– Ты думаешь, он способен на преступление?
– Знатному воину к тому не привыкать, – с горечью отметила Шизука.
– Я боюсь гнева отца, – сказала Каэдэ. – Что подумает он?
– Скажем, что господин Шигеру боялся вероломства Йоды и настоял на тайном бракосочетании в Тераяме, в тот день, когда вы посещали храм. Твоя родственница, госпожа Маруяма, и сопровождающая ее Саши были свидетелями, но погибли, – прошептала Шизука.
– Я не могу лгать всем, – начала Каэдэ, но Шизука остановила ее.
– Тебе и не нужно никого обманывать. Все произошло тайно. Ты выполняешь желание покойного мужа. Я как‑нибудь проговорюсь об этом, словно случайно. Посмотрим, удастся ли мужчинам сохранить секрет.
– А как же документы, доказательства?
– После падения Инуямы они пропали вместе со всем остальным имуществом. Ребенок будет от Шигеру. Если родится мальчик, то станет наследником клана Отори.
– Молчи, – быстро отозвалась Каэдэ. – Не искушай судьбу.
Девушка вспомнила о настоящем ребенке Шигеру, который так и не появился на свет. Несчастная мать наследника утонула в водах Инуямы. Каэдэ помолилась, чтобы его душа не наполнилась завистью, а ее собственное чадо выжило.
К концу недели тошнота отступила. Груди Каэдэ набухли, соски увеличились, неожиданно подступал голод, но в остальном она прекрасно себя чувствовала, лучше, чем когда‑либо. Восприятие обострилось, словно ребенок делился с ней своими талантами. Она с изумлением замечала, как быстро тайные сведения Шизуки разошлись среди мужчин. Один за другим охранники начали обращаться к ней «госпожа Отори», произнося слова приглушенным голосом и отводя в сторону взгляд. Притворство давалось нелегко, но она ничем не выдала себя.
Каэдэ внимательно изучала спутников, пытаясь определить, кто из них принадлежит к Племени и призван защитить Шизуку в нужный момент. К женщине вернулась бодрость духа, она смеялась и шутила со всеми в равной степени. Окружающие реагировали по‑разному: от признательности до вожделения, но никто не выглядел чрезмерно настороженным.
Воины Араи редко присматривались к Каэдэ и удивились бы тому, насколько хорошо она их изучила. Она могла узнать любого в темноте по походке или голосу, некоторых – даже по запаху. Она придумала им прозвища: Рубец, Косоглаз, Молчун, Длиннорукий.
От Длиннорукого пахло острым соусом, которым мужчины приправляют рис. Низкий голос и заметный акцент выделяли его среди остальных. Держался Длиннорукий вызывающе и насмешливо, что немного раздражало Каэдэ. Он был среднего телосложения, с высоким лбом и необычайно темными глазами навыкате. Руки казались непропорционально длинными, а ладони чересчур большими. Такой человек как никто другой подходил на роль убийцы.
На второй неделе пути неожиданно разразившаяся гроза задержала их в маленькой деревне. В узкой неуютной комнате Каэдэ не находила себе места. Девушку мучили мысли о матери. Она пыталась вспомнить родное лицо, но не могла – в памяти всплывала лишь темнота. Интересно, как выглядят сестры? Младшей скоро исполнится девять лет. Неужели горькие опасения подтвердятся, и она не застанет мать в живых? Тогда Каэдэ придется занять место хозяйки, опекать сестер, вести дом. Госпожа должна следить за тем, что происходит на кухне, присматривать за служанками, которые круглый год занимаются уборкой, ткачеством и шитьем, уделять время воспитанию детей. Однако за годы, проведенные в доме Ногучи, Каэдэ не научилась заниматься хозяйством. Девушке приходилось в буквальном смысле выживать в замке, постоянно опасаясь вооруженных людей. Что ж, придется многому учиться, привыкать заботиться о людях.
Ребенок будил в ней ощущения и инстинкты, о которых она раньше не имела понятия. Каэдэ думала о вассалах клана Ширакава, Амано Тензо и Шойи Киеси, однажды они приезжали с отцом в замок Ногучи. Вспомнила служанку Аямэ, с которой девочку разлучили в возрасте семи лет. Каэдэ скучала о ней почти как о матери. Жива ли Аямэ? Вспомнит ли она девочку, которую нянчила? Каэдэ возвращалась, якобы успев выйти замуж и овдоветь, на ее совести гибель человека, а сама она беременна. Как встретит ее родительский дом?
Задержка в пути раздражала воинов охраны. Каэдэ знала, что мужчинам не терпится поскорее выполнить обременительное поручение и вернуться на поля сражений, где течет настоящая жизнь. Они хотели стать участниками побед Араи над кланом Тогана в Восточном Крае, находиться в гуще событий, веселиться, волочиться за женщинами.
Каэдэ думала о том, что Араи лишь один из простых ратников. Как удалось ему достичь могущества? Он ведет за собой и держит в подчинении тысячи сильных, мужественных людей. Каэдэ вспомнила, с какой холодной жестокостью Араи перерезал горло напавшему на нее стражнику в замке Ногучи. Араи без колебаний убьет любого. Однако воины шли за ним не из чувства страха. Наверное, они верят в беспощадность военачальника, в его способность действовать немедля, не разбираясь, кто прав, кто виноват. А если женщина поведет себя точно так же? Сумеет ли она подчинить себе таких воинов, как Шойи и Амано?
Как только дождь прекратился, путники двинулись дальше. Ветер разогнал тучи, и наступили солнечные дни. Над вершинами холмов, заросших красными кленами, сияло голубое небо. Ночами стало прохладней, чувствовалось приближение осенней стужи.
Дорога вилась бесконечно, дни тянулись долго и утомительно. Наконец однажды утром Шизука сказала:
– Впереди последний перевал. Завтра мы будем в Ширакаве.
Путники спускались по крутой тропе, так густо усыпанной сосновыми иглами, что кони ступали неслышно. Шизука шла рядом с Раку, а Каэдэ ехала верхом. Под соснами и кедрами было темно, но впереди сквозь бамбуковую рощу пробивалось солнце, заливая землю пятнистым зеленоватым светом.
– Ты уже путешествовала по этой дороге? – спросила Каэдэ.
– Много раз. Даже не припомню, когда я побывала здесь впервые. Меня, совсем молоденькую, отправили в Кумамото служить семье Араи. Старый господин тогда был еще жив. Он держал сыновей в ежовых рукавицах, но старший, нареченный именем Даичи, все же находил способы уложить служанок в постель. Я долго сопротивлялась ему. Девушке, живущей в замке, это не просто, сама знаешь. Я решила, что он не должен забыть меня так же легко, как остальных. И, естественно, я получила задание от нашей семьи – Муто.
– Значит, ты с тех самых пор шпионила за ним? – пробормотала Каэдэ.
– Некоторые люди интересовались союзниками рода Араи. В частности, с кем общался Даичи перед отправлением к Ногучи.
– Некоторые люди – это Йода?
– Конечно. По договору с кланом Сейшу, который заключили после Егахары, Араи поступил на службу к Ногучи. Йода ему не нравился, он подозревал предательство, но был вынужден подчиняться.
– Йода отдавал тебе приказания?
– Ты знаешь, на кого я работаю, – тихо произнесла Шизука. – Прежде всего на семью Муто, на Племя. В то время Йода нанимал на службу людей Муто.
– Мне этого не понять, – сказала Каэдэ.
Союзы власть имущих представляли собой довольно сложную конструкцию: посредством браков налаживались новые связи, старые поддерживались с помощью заложников, нередко союзы рушились из‑за нанесенных оскорблений, кровной вражды или предательства. Все это казалось слишком примитивным по сравнению с интригами Племени. Каэдэ вновь кольнула неприятная мысль, что Шизука находится рядом, повинуясь приказу семьи Муто.
– Ты шпионишь и за мной?
Шизука жестом заставила ее замолчать. Каэдэ заметила, что впереди и позади едут мужчины, но они находились довольно далеко.
– И все же?
Шизука положила руку на гриву коня. Каэдэ задержала взгляд на ее бледном лице, обрамленном черными волосами. Шизука отвернулась и продолжала шагать рядом с конем. Раку осторожно спускался по склону, покачивая крупом, чтобы сохранять равновесие. Каэдэ наклонилась и тихо произнесла:
– Скажи мне правду.
Внезапно конь вздрогнул и бросился вперед. От резкого движения Каэдэ скользнула вниз.
– Я падаю, – изумленно подумала она и рухнула на землю вместе с Шизукой.
Испуганный конь едва успел отскочить в сторону. Поднялась суматоха, и Каэдэ почувствовала приближение опасности.
– Шизука! – крикнула она.
– Не вставай, – ответила женщина и прижала ее к земле, но Каэдэ хотела рассмотреть, что происходит.
Дорогу преградили вооруженные люди, двое из них обнажили мечи. Каэдэ услышала, как вибрирует тетива. Рядом с ухом коня пролетела стрела, и он снова встал на дыбы. Девушка пыталась нащупать нож, найти хотя бы палку, но безрезультатно.
Кто‑то вскрикнул, и рядом упал один из бандитов. Стрела пронзила его шею, из раны хлестала кровь.
Второй всадник медлил. Конь отпрянул, разбойник чуть не потерял равновесие. Он взмахнул мечом, отчаянно стараясь дотянуться до Шизуки, однако удар перехватили. Длиннорукий действовал с немыслимой скоростью, казалось, его меч сам нашел путь к горлу бандита.
Остальные разбойники в панике бросились наутек, обгоняя друг друга. Шизука поймала коня за узду и попыталась его успокоить.
Длиннорукий помог Каэдэ подняться на ноги.
– Не беспокойтесь, госпожа Отори, – выговорил он с грубым акцентом и обдал девушку запахом перечного масла. – Это всего лишь разбойники.
– Вот как? – подумала Каэдэ. Они погибли слишком быстро и кроваво. Может быть, и разбойники, но кто их нанял?
Оружие убитых собрали и поделили, а тела оттащили в подлесок. Каэдэ с любопытством наблюдала за поведением людей Араи. Было ли это нападение неожиданным, и что чувствуют охранники теперь, после окончания схватки? Воины с почтением поглядывали на Длиннорукого. Видимо, их тоже впечатлила его мгновенная реакция. В остальном охранники вели себя так, будто не произошло ничего необычного – просто возникла на пути рядовая опасность. Некоторые подшучивали над Шизукой, намекая на то, что бандиты собирались взять ее в жены, а она в том же шутливом тоне отвечала, что в лесу полно отчаянных мужчин и у них больше шансов добиться взаимности, чем у любого из эскорта.
– Я никогда бы не догадалась, кто придет нам на помощь, – сказала Каэдэ Шизуке. – Напротив, я боялась, что именно он задушит тебя своими ручищами.
– Он умный человек и безжалостный боец, – рассмеялась Шизука. – Хорошего воина часто недооценивают или неверно о нем судят. Ты не единственная, кого он удивил. Испугалась?
Каэдэ задумалась:
– Нет, не успела. Жаль, не оказалось под рукой меча.
– Тебе мужества не занимать, – отметила Шизука.
– Неправда. Я многого боюсь.
– Верится с трудом, – пробормотала Шизука. Женщины остановились в городской гостинице на границе с владениями семейства Ширакава. Каэдэ искупалась в горячем источнике и в ожидании ужина облачилась в ночное платье. В гостинице принимали плохо, да и сам городок не приглянулся Каэдэ. Местные жители казались хмурыми и неприветливыми.
Каэдэ ушиблась при падении с коня и боялась за ребенка. Кроме того, ее беспокоила предстоящая встреча с отцом. Поверит ли он, что дочь вышла замуж за господина Отори? Отец придет в ярость, если узнает правду.
– Неважно себя чувствую, – призналась она.
– Давай помассируем виски, – предложила Шизука. – Ты выглядишь усталой.
Каэдэ ощутила приятное прикосновение пальцев и немного расслабилась, однако дурное предчувствие не отступало. Она вспомнила о неожиданно прерванном разговоре.
– Завтра ты будешь дома, – сказала Шизука, заметив ее напряженность. – Путешествие подходит к концу.
– Шизука, скажи честно. По какой причине ты осталась со мной? Ты выполняешь задание? Кому теперь служит семья Муто?
– Сейчас нам никто не платит. Падение Йоды привело к смуте. Араи грозит уничтожить Племя. Мы не знаем, насколько продуманно это решение. Возможно, он образумится и начнет с нами сотрудничать. В столь сложное время мой дядя Кенжи, который глубоко почитает госпожу Ширакаву, должен располагать сведениями относительно ее действий и намерений.
И моего ребенка, подумала Каэдэ, но ничего не сказала.
– Моих намерений? – переспросила она.
– Ты наследница одного из самых богатых и могущественных доменов в Западном Крае – Маруямы, не говоря уже о собственных владениях. За кого бы ты ни вышла замуж, твой избранник будет играть заметную роль в судьбе Трех Стран. Все полагают, что ты сохранишь союз с Араи, тем самым укрепив его положение на Западе, и поможешь решить вопрос с Отори. Между тем твоя судьба тесным образом переплетена с кланом Отори и со Срединным Краем.
– А что если я вообще не выйду замуж? – прошептала Каэдэ.
И в этом случае, подумала она, сама стану основной фигурой?

3

Постепенно стихли песнопения монахов в храме Тераямы, умолк возвещавший полночь колокол. Я удалялся прочь, следуя за новыми хозяевами – Кикутой Котаро и Муто Кенжи – вниз по крутой и заросшей тропинке, вьющейся вдоль ручья. Мы шли быстро, шум воды заглушал наши шаги. По пути не встретилось ни души.
Когда мы добрались до Ямагаты, уже светало, кричали первые петухи. Улицы города были пустынны, хотя комендантский час отменили, и люди из клана Тогана больше не патрулировали кварталы. В центре, недалеко от гостиницы, стоял дом торговца, где мы уже останавливались в день праздника поминовения предков. Когда‑то мне довелось исследовать город по ночам, и я хорошо запомнил улицу. Казалось, с тех пор прошло полвека.
Дочь Кенжи, Юки, открыла ворота, словно ждала нас всю ночь, а мы ведь подкрались так бесшумно, что даже собака не залаяла. Она ничего не сказала, но я заметил в ее взгляде тревогу. Лицо, оживленные глаза, изящная стройная фигура напомнили мне об ужасных событиях той ночи в Инуяме, когда умер Шигеру. Я не удивился, увидев Юки в Тераяме, поскольку именно она ехала день и ночь, чтобы привезти голову Шигеру в храм и возвестить о его смерти. Мне хотелось узнать обо всем: о поездке в Тераяму, о восстании в Ямагате, о падении клана Тогана. Когда отец Юки и мастер Кикута прошли в дом, я задержался с девушкой на веранде. У двери горел тусклый свет.
– Не ожидала увидеть тебя живым, – сказала она.
– Чудом удалось уцелеть. – Вспомнив ловкость и отвагу Юки, я добавил: – Я в огромном долгу перед тобой. Мне никогда не расплатиться.
Она улыбнулась:
– Ты мне ничем не обязан. Я выполняла свой долг. Надеюсь, мы будем друзьями.
Юки принесла мне меч Шигеру – Ято и помогла отомстить. Это был самый важный и отчаянный поступок в моей жизни. Я проникся к ней благодарностью и восхищением.
Юки ненадолго вышла и вернулась с водой. Я умылся, прислушиваясь к разговору в доме. Котаро и Кенжи собирались отдохнуть несколько часов, затем мне предстояло ехать дальше вместе с Котаро. Я устало встряхнул головой: утомился вслушиваться.
– Идем, – сказала Юки и проводила меня в дом. Как и в Инуяме, там оказалась тесная, наподобие норы, потайная комната.
– Я снова пленник? – спросил я, оглядываясь на стены без окон.
– Нет, это для твоей же безопасности. Отдохнешь несколько часов, а потом отправишься в путь.
– Знаю, слышал.
– Ах, да, – произнесла она. – Забыла, ты же слышишь все.
– Слишком много, – отметил я, опускаясь на тюфяк, который уже постелили на полу.
– Таланты утомляют. Но лучше уж с ними, чем без них. Я принесу тебе поесть, чай готов.
Юки скоро вернулась. Я выпил чай, но не мог смотреть на еду.
– На сей раз горячей воды для ванны нет, – сказала она. – Извини.
– Ничего страшного.
Юки мыла меня уже дважды. Первый раз в Ямагате растирала мне спину и массировала виски, а второй раз – в Инуяме, когда я едва передвигался. Нахлынули воспоминания. Наши взгляды встретились, и я понял, что мы думаем об одном и том же. Она отвела глаза.
– Мне пора идти. Отдыхай.
Я положил нож около циновки и, не раздеваясь, скользнул под одеяло. Юки упомянула о талантах. Мне казалось, что я никогда не буду так счастлив, как в родной деревне Мино. Однако Мино я покинул ребенком, селение ныне разрушено, моя семья погибла. Я знал, что бессмысленно ворошить прошлое, и согласился стать членом Племени. Конечно, прежде всего этих людей интересуют мои необычные способности, но только Племя поможет мне научиться управлять ими.
Я подумал о девушке, которую оставил в Тераяме. Безнадежность сменилась щемящей грустью. Я никогда не увижу Каэдэ. Мне придется забыть ее.
Город постепенно просыпался. Наконец, когда за дверью забрезжил солнечный свет, я заснул.
Разбудили меня громкие голоса и топот конских копыт во дворе. В комнате стало светлее, наверное, солнце поднялось над крышей, но я понятия не имел, который теперь час. Кричал какой‑то человек, ему сердито отвечала женщина. Я уловил суть слов. Это были люди Араи, они ходили из дома в дом и искать могли только меня.
Я отбросил одеяло и нащупал нож. Дверь отодвинулась, в комнату тихо вошел Кенжи. Потайная стена закрылась за ним. Он взглянул на меня, покачал головой и сел в позу лотоса на пол в узком закоулке между тюфяком и дверью.
Голоса показались мне знакомыми – воины появлялись в Тераяме вместе с Араи. Юки принялась успокаивать рассерженную женщину, предложила мужчинам чай.
– Теперь мы с вами заодно, – сказала она и рассмеялась. – Неужели вы думаете, что если бы Отори Такео находился здесь, мы стали бы прятать его?
Воины выпили чай и ушли. Когда шаги стихли, Кенжи фыркнул и одарил меня характерным для него уничижительным взглядом.
– В Ямагате не принято притворяться, будто ничего не слышали о Такео, – сказал он. – После смерти Шигеру стал божеством, а гибель Йоды сделала тебя всенародным героем. Люди без умолку говорят об этом.
Кенжи опять фыркнул и добавил:
– Не задирай нос. Положение крайне серьезное. Араи объявил всеобщий розыск. Он воспринял твое исчезновение как личное оскорбление. К счастью, ты никому здесь незнаком, и все же придется изменить твой облик. – Он хмуро осмотрел мое лицо. – Взгляд, как у Отори… надо будет поработать.
Послышался шум отодвигаемой двери. Вошел Кикута Котаро, а за ним молодой человек по имени Акио, один из тех, что захватили меня в плен в Инуяме. Следом появилась Юки с чаем.
Я поклонился мастеру Кикуте, тот ответил мне кивком.
– У Акио свежие новости из города.
Акио опустился на колени перед Кенжи и едва наклонил голову, приветствуя меня. Я ответил тем же. Во время похищения в Инуяме люди Племени старались усмирить меня, не причинив вреда. Я же дрался со всем неистовством, хотел убить Акио, но только ранил. На левой руке до сих пор остался не затянувшийся шрам, красный и воспаленный. Тогда мы успели перекинуться парой слов, Кенжи упрекал меня в отсутствии манер и обвинял в нарушении законов Племени. Симпатии он ко мне явно не питал. Я встретил его взгляд и прочел в нем открытую враждебность.
– Господин Араи вне себя от гнева. Некий человек покинул его без позволения и отказался вступить в желаемый брак. Господин Араи издал указ о его аресте и намеревается расследовать дела организации, известной как Племя, которую он считает незаконной и недостойной существования. – Акио снова поклонился Котаро и быстро добавил: – К сожалению, имя исчезнувшего человека мне неизвестно.
Мастер кивнул, поглаживая подбородок, однако ничего не сказал. Он как‑то заводил разговор об именах и велел мне и далее зваться «Такео», хотя в Племени так детей не называют. Должен ли я теперь взять семейную фамилию Кикута? Я не хотел отказываться от имени «Такео», которое дал мне Шигеру, но если я больше не Отори, то какое имею на него право?
– Араи предложил награду за любые сведения, – сказала Юки, поставив чашки чая на циновку перед каждым из нас.
– Никто в Ямагате не посмеет выдать нас, – сказал Акио. – В противном случае мы быстро разделаемся с доносчиками!
– Мне не нравится, – обратился Котаро к Кенжи, – что Араи не хочет иметь с Племенем никаких дел. Похоже, его пугает наше могущество.
– Уничтожить Араи? – с готовностью предложил Акио. – Мы…
Котаро поднял руку. Юноша замолчал и снова поклонился.
– С уходом Йоды утрачена стабильность. Гибель Араи повлечет за собой полную анархию.
– Не думаю, что Араи представляет собой большую опасность, – сказал Кенжи. – Одни угрозы, но ничего конкретного. Так получилось, что с ним связаны надежды на установление мира. – Кенжи взглянул на меня. – Именно мира мы добиваемся прежде всего. Для успеха начатого дела необходима определенная степень порядка.
– Араи вернется в Инуяму и сделает город своей столицей, – отметила Юки. – Замок в Инуяме легче оборонять, и он расположен ближе к центру, чем Кумамото. Араи заявил права на земли Йоды как победитель.
– Ох, – проворчал Котаро и повернулся ко мне: – Я планировал, что ты вернешься со мной в Инуяму. У меня там дела на несколько недель, а ты начал бы тренировки. Однако тебе на некоторое время лучше остаться здесь. Затем мы отвезем тебя на север, за пределы Срединного Края, в один из домов семьи Кикута, где никто не слышал об Отори Такео. Там ты начнешь новую жизнь. Умеешь жонглировать? Я покачал головой.
– Даю тебе неделю на учебу. Акио тебе поможет. Юки и другие актеры будут сопровождать тебя. Встретимся в Мацуэ.
Я молча поклонился и украдкой посмотрел на Акио. Тот хмуро уставился в пол, на лбу наметилась вертикальная складка. Акио всего на три‑четыре года старше меня, но уже можно представить, каким он будет в старости. Так значит, он жонглер. Сожалею, что повредил проворную руку жонглера, но у меня есть оправдания. Все же между нами возникло напряжение. Взаимные претензии до поры остались невысказанными.
Котаро сказал:
– Кенжи, вы впутали нас в историю с господином Шигеру. Слишком многие знают, где вас можно найти. Араи, несомненно, не откажется от поисков, если вы останетесь здесь.
– Уйду на некоторое время в горы, – ответил Кенжи. – Навещу стариков, поиграю с детьми.
Он улыбнулся, и его лицо снова стало безобидным, как у старого учителя.
– Извините, но как называть новичка? – спросил Акио.
– Пока ему можно дать любое актерское имя, – ответил Котаро. – А то, как юношу будут называть в Племени, зависит…
В его словах скрывалось нечто мне непонятное, зато Акио сразу догадался.
– Отец этого человека отрекся от Племени! – выпалил он.
– А сын вернулся со всеми талантами Кикуты, – отметил мастер. – Однако ныне поручаю его тебе. Такео будет подчиняться Акио и учиться мастерству.
На губах Котаро заиграла улыбка. Видимо, он догадывался, какие трудности меня ожидают. Лицо Кенжи помрачнело, словно он предвидел неприятности.
– Акио одаренный юноша, – продолжил Котаро. – Но ты должен развивать свои способности.
Мастер дождался моего согласия, а затем отослал Акио и Юки.
Юки перед уходом наполнила чашки, и старшие мужи стали шумно прихлебывать напиток. Только теперь я понял, что уже несколько дней не ел. Напрасно я отказался от ужина прошлым вечером – так недолго и потерять сознание от голода.
– Я уже говорил, что прихожусь двоюродным братом твоему отцу, – сказал Котаро. – Должен признаться, он был старше меня и стал бы мастером после смерти нашего деда. Акио – мой племянник и прямой наследник. В связи с твоим возвращением вновь возникают вопросы о наследии и старшинстве. Как они решатся, зависит от твоего поведения в ближайшие несколько месяцев.
Мне понадобилось некоторое время, чтобы понять, о чем он говорит.
– Акио воспитан в Племени, – медленно сказал я. – И он, и многие другие обладают знаниями, недоступными мне. Я не хочу занимать чужое место.
– Да, претендентов хоть отбавляй, – согласился Котаро, – они покладисты, хорошо обучены и достойны самого высокого поста. Но из наследственных талантов Кикуты необычайная острота слуха досталась только тебе. К тому же никто из них не посмел бы войти в одиночку в замок Ямагата.

Казалось, события в Ямагате происходили в прошлой жизни. Я уже не помнил, что подвигло меня забраться в замок и помочь уйти в мир иной Потаенным, которых посадили в клетки и подвесили с высоких стен. Так я совершил первое убийство. Не стоило этого делать: я необдуманно привлек к себе внимание Племени, меня захватили в плен и лишили свободы выбора. Нет смысла распутывать нити, которые сплелись в узел после смерти Шигеру.
– Несмотря ни на что, – продолжил Котаро, – ты должен знать, что я не вправе относиться к тебе иначе, чем к остальным юношам твоего поколения. У меня нет любимчиков. Какими бы ты ни обладал талантами, нам от них не будет проку без твоего содействия. Вряд ли стоит напоминать, что ты поклялся служить Племени. Останешься здесь на неделю. Показываться наружу нельзя, никто не должен знать, что ты здесь. Все это время ты должен без устали тренироваться, чтобы приобрести навыки настоящего жонглера. Я найду тебя в Мацуэ до наступления зимы. От тебя зависит, как ты пройдешь испытание.
– Кто знает, когда мы увидимся снова, – сказал Кенжи, пристально глядя на меня. На долю секунды мне показалось, что он сожалеет о расставании и раздражен этим. – Моя часть работы закончена, – продолжал он. – Я нашел тебя, по мере сил обучил, позаботился о сохранности твоей жизни и привел к Племени. Боюсь, Акио окажется более строгим наставником. – Он улыбнулся, обнажив редкие зубы. – Но за тобой присмотрит Юки.
При этих словах я невольно покраснел. Мы даже не прикасались друг к другу, но между нами завязались теплые отношения, и Кенжи почувствовал это.
Оба учителя поднялись и обняли меня. Кенжи с улыбкой потрепал меня по плечу.
– Делай, что тебе велят, – сказал он. – И научись жонглировать.
Мне хотелось поговорить с Кенжи наедине – между нами многое осталось неразрешенным. Он попрощался со мной, как любящий учитель, которого я перерос, и, наверное, поступил правильно. К тому же мне предстояло учиться, а люди Племени не тратят времени на прошлое и не привыкли оглядываться назад.
После ухода наставников комната показалась мне еще более мрачной и душной. Я слышал, как они удалялись. Долгие сборы и прощания не для них. Кенжи и Котаро несли все необходимое в руках: легкие вязанки из грубой ткани, запасные пары сандалий, рисовые лепешки с подсоленными сливами. Я задумался о дорогах, которые они истоптали, путешествуя по Трем Странам. Племя сплело обширную паутину во многих деревнях и городах. Куда бы они ни пошли, везде найдутся родственники. Люди Племени никогда не останутся без крова и защиты.
Я слышал, как Юки пообещала проводить путников до моста, а женщина, которая недавно бранилась на солдат, крикнула им вслед:
– Будьте осторожны. Звуки шагов стихли.
Как невыносимо одиноко и тоскливо, а ведь мне предстояло провести здесь целую неделю. Плохо соображая, что делаю, я принялся строить планы, как выбраться отсюда. Я смирился с тем, что останусь в Племени, и не собирался спасаться бегством. Хотелось просто выйти наружу, посмотреть на ночную Ямагату, наконец, проверить, по силам ли мне обмануть бдительность сторожей.
Вскоре я услышал чьи‑то шаги. Дверь отодвинулась, и внутрь скользнула женщина. Она принесла еду: рис, маринады, небольшой кусок сушеной рыбы, чашу супа. Незнакомка опустилась на колени и поставила поднос на пол.
– Вот, поешь. Ты, должно быть, голоден.
Я умирал от голода. От запаха пищи закружилась голова. Я набросился на еду, как волк. Она сидела и наблюдала за мной.
– Так значит, это ты доставил моему бедному мужу столько хлопот, – сказала она, когда я добирал последние зерна риса.
Жена Кенжи. Я поднял глаза и поймал ее взгляд. У нее была гладкая кожа, столь же бледная, как у него. Когда люди долго живут в браке, они становятся похожи друг на друга. Густые волосы сохранили черноту, только на макушке появилось несколько седых прядей. Она была коренастой и крепкой, настоящая горожанка с ловкими натруженными руками. Из рассказа Кенжи я запомнил только то, что она хорошо готовит. И правда, еда оказалась вкусной.
Я похвалил угощение, и ее лицо озарилось улыбкой. Я тотчас узнал в ней мать Юки. Тот же разрез глаз, та же форма губ.
– Кто бы мог подумать, что ты появишься после столь долгих лет, – продолжила она с материнской болтливостью. – Я хорошо знала Исаму, твоего отца. Никто не подозревал о твоем существовании до происшествия с Шинтаро. Невероятно, как тебе удалось перехитрить самого опасного наемного убийцу в Трех Странах! В семье Кикуты обрадовались, когда узнали, что Исаму оставил сына. К тому же мальчика с такими талантами! Мы все были очень довольны.
Я ничего не ответил. Она казалась добродушной пожилой женщиной, но ведь и Кенжи некогда выглядел безобидным стариком. Во мне проснулся отголосок того самого недоверия, которое я ощутил, впервые увидев Кенжи на улице в Хаги. Я старался наблюдать незаметно, а она открыто рассматривала меня. Жена Кенжи словно бросала мне вызов, но я не собирался вступать в противоборство, пока не узнаю больше о ней и ее возможностях.
– Кто убил моего отца? – вдруг спросил я.
– Доподлинно установить не удалось. Прошли годы, пока мы убедились, что он мертв. Он скрывался в уединенном месте.
– Это сделал человек из Племени?
Она рассмеялась, что меня изрядно разозлило.
– Кенжи сказал, что ты никому не доверяешь. Это правильно, но на меня ты можешь положиться.
– Как и на него, – пробормотал я.
– Замысел Шигеру привел бы тебя к гибели, – кротко сказала она. – Для Кикуты, для всего Племени важно сохранить тебя живым. В последние годы очень редко встречается такой кладезь талантов.
Я усмехнулся, пытаясь уловить тайный смысл слов сквозь завесу лести. Она налила чаю, и я выпил его одним глотком. От духоты разболелась голова.
– Ты напряжен, – сказала она, забирая из моих рук чашку, отодвинула поднос в сторону и подошла ко мне вплотную.
Опустившись на колени, жена Кенжи начала массировать мне шею и плечи сильными гибкими пальцами. Она размяла мне спину, затем сказала:
«Закрой глаза» и перешла на затылок. Ощущение было необычайным. Я едва не застонал от удовольствия. Пальцы словно жили собственной жизнью.
С шорохом скользнула дверь. Я резко открыл глаза. В комнате никого не было, но я все еще чувствовал прикосновение рук. По спине пробежала дрожь. Безобидная на вид женщина обладала не меньшей силой, чем сам Кенжи.
Она унесла мой нож.
Мне дали имя Минору, но продолжали называть по‑разному. Когда мы оставались наедине с Юки, она обращалась ко мне «Такео», словно преподносила великий дар. Акио свысока бросал: «ты». Наверное, он имел на это право. Акио был старше меня, лучше тренирован и обучен, к тому же мне велели подчиняться. Поведение Акио раздражало, ведь я привык, что ко мне относятся с уважением, как к воину Отори и наследнику Шигеру.
Тренировки начались сразу после обеда. Я и не знал, что мышцы рук могут так сильно болеть. Правое запястье еще не окрепло после первой схватки с Акио. К концу дня в нем пульсировала каждая клеточка. Мы начали с упражнений для развития реакции. Даже с поврежденной рукой Акио без труда опережал меня. Мы сидели друг против друга, и он снова и снова шлепал меня по рукам, а я не успевал убрать ладони.
За стремительными движениями Акио мне не удавалось даже уследить. Терпеливый сначала, с приближением вечера, устав от моей неловкости, он рассердился не на шутку.
Вскоре к нам присоединилась Юки.
– Если ты наставишь Такео синяков на руках, дело быстрей не пойдет, – тихо заметила она.
– Пожалуй, стоит украсить синяком его лицо, – пробормотал Акио, и, не успел я опомниться, как он стиснул мои ладони правой рукой, а левой двинул в челюсть.
Это был настоящий удар, от которого брызнули слезы из глаз.
– Не такой уж ты и смельчак без ножа, – отметил он, отпуская мои руки.
Юки промолчала. Во мне все кипело. Просто возмутительно, он позволил себе ударить наследника клана Отори. Заточение, намеренное издевательство, безразличие Юки – чаша терпения переполнилась, и я потерял контроль над собой. Акио моментально повторил тот же трюк, на сей раз правой рукой. Удар получился еще сильней, а уклониться я не сумел. В глазах потемнело. Во мне закипела ярость, как уже было в случае с Кенжи. Я бросился на Акио.
Лет до семнадцати меня частенько охватывало неуправляемое бешенство. Я до сих пор помню те приступы, когда на свободу вырывались самые низменные чувства. Словно что‑то ослепляло, делая меня безразличным к опасности, и я твердо знал лишь одно: терпеть насилие или издевки я не буду.
После короткого замешательства я схватил Акио за горло, но силы были неравны. Вдвоем они с легкостью усмирили меня. Юки сдавила мне шею так, что я начал терять сознание. Сильнейший удар в живот окончательно добил меня. Я согнулся, хватая ртом воздух, а подоспевший Акио скрутил мне за спиной руки.
Мы сидели в обнимку на тюфяке и тяжело дышали. Наверное, со стороны нас можно было принять за приятелей. Схватка длилась не больше минуты. Я думал, что Юки на моей стороне, и никак не ожидал, что она нанесет мне такой сокрушительный удар. Я злобно уставился на нее.
– Ты должен научиться контролировать свои чувства, – спокойно сказала она.
Акио отпустил мои руки и опять присел на колени:
– Давай начнем заново.
– Не смей бить меня по лицу, – заявил я.
– Юки права, синяки на руках тебе ни к чему, – ответил он. – Так что будь проворней.
Я поклялся, что не позволю снова ударить себя. Мы приступили к тренировке. Отомстить не получилось, но я увернулся и спрятал руки до удара. Наблюдая за Акио, я начал ловить любой намек на движение. В итоге мне удалось задеть кончики его пальцев. Акио молча кивнул, и мы перешли на шары.
Так шли часы: шары перелетали из одной ладони в другую, изредка падали на циновки. К концу второго дня я жонглировал тремя шарами в древнем стиле, а к вечеру третьего дня – четырьмя. Акио иногда заставал меня врасплох и шлепал по рукам, но в целом я делал успехи в изысканном танце с шарами.
На четвертый день шары стали мерещиться мне, как только я закрывал глаза. Занятия жонглированием невыразимо наскучили. Необъяснимая одержимость или стремление достичь совершенства заставляют фанатиков вроде Акио усердно развивать мастерство. Я быстро понял, что не принадлежу к подобному типу людей. Жонглирование меня не интересовало, я не видел смысла в этом искусстве и ненавидел тренировки. Приходилось стараться по простой причине – чтобы избежать побоев. Акио обращался со мной грубо, но я ничего не мог поделать. Дважды его провокации приводили меня в ярость, но они с Юки научились предвидеть мои вспышки и успевали связать меня, пока никто не пострадал.
На четвертую ночь, как только дом погрузился в сон, я решил совершить вылазку. Все надоело, я не мог заснуть, очень хотелось вдохнуть свежего воздуха, но прежде всего проверить, сумею ли я выйти отсюда. Чтобы убедиться в справедливости закона Племени, необходимо его хотя бы раз нарушить и посмотреть, что будет. Покорность по принуждению бессмысленна, как и жонглирование. Они могли с тем же успехом посадить меня на цепь, как собаку, я бы рычал и кусался по команде.
Я изучил планировку дома: в свободные часы мысленно рисовал схемы и внимательно вслушивался. Я узнал, где кто спит. Юки с матерью – в дальней комнате вместе с двумя женщинами, которых я никогда не видел, но слышал. Одна из них работала в лавке, разговаривала на местном наречии и громко шутила с покупателями. Юки обращалась к ней «тетушка». Другая была служанкой. Она убирала дом, занималась приготовлением пищи, вставала раньше всех и ложилась последней. Говорила очень мало, тихим голосом, с заметным северным акцентом. Служанку звали Садако. Все в доме поддразнивали Садако и отдавали ей распоряжения, она же всегда отвечала робко и почтительно. Я ни разу не видел этих женщин, но узнал о них довольно много.
Акио и другие мужчины спали в комнате наверху, под крышей. Каждую ночь один из них присоединялся к тем, кто охранял дом. Акио дежурил прошлой ночью, а досталось опять мне, потому что он не выспался и пришел на тренировку в дурном расположении духа. Когда служанка отправилась спать, еще горели лампы, и я слышал, как кто‑то из мужчин помогал ей закрывать двери и ставни. Деревянные панели скользили, производя порой глухие удары, отчего неизменно начинали лаять собаки.
Собак было три, каждая с особым лаем. Ночью один и тот же человек подзывал псов свистом и кормил. Я учился подражать ему, когда оставался один. К счастью, никто вокруг не обладал способностями Кикуты, и меня не слышали.
На ночь засов опускали на парадные двери, а задние охраняли, но одна дверца слева оставалась незапертой. За ней находился узкий коридор между домом и внешней стеной, который вел к отхожему месту. Меня водили туда три‑четыре раза в день. Я даже выходил во двор после наступления темноты: пару раз мылся в небольшой бане, которая стояла поодаль, между дальним углом дома и воротами. Меня прятали, по словам Юки, для моей же безопасности. Насколько я понял, никто не ожидал, что я попытаюсь сбежать, меня не сторожили.
Я долго лежал, прислушиваясь к звукам в доме, различал дыхание женщин внизу и мужской храп под крышей. За стенами постепенно стихал город. Наконец пришло знакомое состояние. Не могу его описать, но знаю, как свои пять пальцев. Я не ощущал ни страха, ни возбуждения. Сознание словно отключилось. Я весь обратился в слух и продолжал действовать по наитию. Казалось, время замедлило свой ход. Какие‑то секунды ушли на то, чтобы открыть дверь потайной комнаты. Я знал, что выберусь из помещения бесшумно и дойду до внешней двери неслышно. Вот я уже стою у выхода, ловлю каждый звук вокруг, и вдруг слышу шорох шагов. Жена Кенжи проснулась, вышла из своей спальни и направилась к потайной комнате. Скользнула дверь, прошло несколько секунд. Она появилась с лампой в руке и быстро, но спокойно зашагала ко мне. Мне пришло в голову применить еще один фокус и стать невидимым, но в этом не было смысла. Она наверняка сразу же разглядит меня и поднимет шум на весь дом.
Не промолвив ни слова, я направился в сторону туалета, а затем вернулся в потайную комнату. Проходя мимо женщины, я чувствовал на себе пристальный взгляд. Она молча кивнула мне, но, похоже, обо всем догадалась.
В комнате стало совсем душно. Заснуть не удавалось. Я вновь погрузился в состояние обостренной интуиции и попробовал уловить чужое дыхание. В конце концов я убедил себя, что она уже заснула. Я встал, медленно открыл дверь и вышел. Лампа еще горела. Рядом сидела жена Кенжи. Она открыла глаза и увидела меня прямо перед собой.
– Опять в уборную? – спросила она тихо.
– Не могу уснуть.
– Сядь. Я заварю чаю.
Плавным движением она поднялась на ноги и положила мне руку на плечо. Несмотря на возраст и полноту она была гибкой, как девочка.
– Не сбеги! – предупредила она с насмешкой.
Я сел на циновку и попытался собраться с мыслями, Я все еще был полон решимости выбраться на свободу. Зашипел чайник – это жена Кенжи раздула угли. Зазвенел чугун, звякнула керамика. Она вернулась с чаем, опустилась на колени, наполнила чашку и передала мне. Нас разделял тусклый луч света. Сделав глоток, я пристально посмотрел ей в глаза и увидел в них задор и насмешку. Нетрудно было догадаться, что она не верит в мои способности, но с какой‑то целью продолжает мне льстить. Вдруг ее веки задрожали и опустились. Я выронил чашку, подхватил пошатнувшуюся женщину и усадил на циновку. Жена Кенжи крепко спала. В свете лампы поднимался пар от пролитого чая.
Я не ожидал такого поворота событий, но остался доволен. Унаследованные от поколений Племени способности пригодились как нельзя кстати. Жаль, что я не догадался усыпить ее раньше, хотя мне и в голову не приходило померяться силами с женой мастера Муто. Во всяком случае, больше ничто не мешало выбраться из дома.
Скрипнула боковая дверь, ведущая в сад, и сразу же зашевелились собаки. Я тихонько посвистел, так, чтобы услышали только они. Один из псов завилял хвостом и подбежал ближе. Я всегда нравился собакам, и этот пес не стал исключением. Он обнюхал протянутую руку и уткнулся в нее мордой. Месяц опустился низко, мягкий свет отражался в глазах пса. Мы несколько мгновений смотрели друг на друга, потом он зевнул, показав большие белые зубы, лег у моих ног и заснул.
Меня преследовала навязчивая мысль: собака – это одно, жена мастера Муто – совсем другое, но я предпочел не думать о плохом. Присев на корточки, я погладил пса по голове и поглядел на стену.
Перебраться через ограду оказалось непросто. Навес крыши над стеной столь широк и крут, что без захвата за него не зацепишься. В конце концов я влез на крышу бани и прыгнул на навес. Я стал невидимым, пробрался поверху прочь от охраняемых задних ворот и спрыгнул на улицу. У стены ненадолго задержался, чтобы прислушаться. Охранники мирно беседовали. Собаки молчали. Город спал.
Как и раньше, в памятную ночь в замке Ямагата, я окольными путями двинулся по направлению к реке. Ветви прибрежных ив слегка колыхались на осеннем ветру, пожелтевшие листья плавали на поверхности воды.
Я затаился под покровом ветвей. Интересно, в чьих руках теперь находится город? Союзник Йоды, которого навещал покойный Шигеру, свергнут вместе с кланом Тогана. Вероятно, Араи поставил какого‑то временного правителя. Нигде не слышно шагов патруля. Я взглянул на замок, пытаясь рассмотреть на стенах головы Потаенных, которых я освободил от мук, отправив на тот свет. Память подводила: то ли все это приснилось, то ли мне рассказали о чужом подвиге.
Пока я предавался воспоминаниям, кто‑то незаметно приблизился к берегу. Сырая земля смягчала шаги, и незнакомец подошел почти вплотную. Мне следовало бы уйти, но взыграло любопытство. Человек появился у реки в необычно поздний час, к тому" же он мог меня увидеть.
На берегу стоял мужчина среднего роста, очень худой – единственное, что я рассмотрел в темноте. Он огляделся украдкой и опустился на колени у самой воды, словно для молитвы. Ветер дул с моря, донося резкий смрад от сырости, грязи и от человека.
Запах показался знакомым. Я втягивал воздух, как собака, пытаясь вспомнить, где ощущал подобное зловоние раньше. Наконец до меня дошло – это запах кожевни. Мужчина на берегу, должно быть, кожевник, а значит, неприкасаемый. Я вспомнил, что разговаривал с этим человеком, когда покидал стены замка. Среди растерзанных Потаенных был его брат, которому я даровал свободу через смерть. Я принял другой внешний облик и оставил у реки своего двойника, а кожевник решил, что увидел божество, и распространил в городе слух об Ангеле Ямагаты. Я догадался, почему он молится здесь. При первой нашей встрече у меня не поднялась рука уничтожить опасного свидетеля. Теперь я смотрел на него с тревожной симпатией, как на жертву, которую пощадил.
Я почувствовал боль утраты и тоску по далекому детству, по словам и ритуалам, которые утешали меня в те годы. Мирное существование казалось столь же незыблемым, как смена времен года и движение Луны и звезд по небосклону. Судьба прервала спокойную жизнь среди Потаенных в тот день, когда Шигеру спас меня в Мино. С тех пор я скрываю свое происхождение, ни с кем не могу поделиться тайной, никогда не смею открыто молиться. Но иногда ночью я читаю молитвы той веры, в которой меня воспитали, обращаюсь к Тайному Богу, как и моя мать. Мне захотелось подойти к человеку у берега и поговорить с ним.
Однако господин клана Отори и представитель Племени должен избегать кожевников, потому что они убивают животных и считаются грязными. С другой стороны, Потаенные верят, что Тайный Бог создал всех людей равными. Так учила меня мать. Все же осторожность удерживала меня поодаль, под ивой. Вскоре я услышал его шепот и различил знакомые слова молитвы.
В ту ночь я вел себя опрометчиво, и на сей раз решил отсидеться в тени, как вдруг неподалеку послышались шаги. На ближайшем мосту появился патруль, вероятно, люди Араи. Солдаты остановились посреди моста и стали смотреть вниз на реку.
– Опять этот сумасшедший, – произнес один из них. – Болтается здесь каждую ночь.
– Всыпь ему как следует. Тогда он тут больше не появится.
– Уже пробовал. Не действует.
– Приходит за новыми тумаками?
– Давай запрем его на пару ночей.
– Лучше просто утопим в реке.
Патрульные рассмеялись. Шаги стали громче, ускорились, затем ненадолго пропали, пока солдаты обходили дома. Расстояние оставалось приличным, кожевник на берегу ничего не слышал. Я не собирался безучастно смотреть, как стражники скинут человека в воду. Моего человека – он уже принадлежал мне.
Я выскользнул из‑под веток ивы, подбежал к берегу и похлопал кожевника по плечу.
– Быстро прячься! – прошептал я.
Он сразу же узнал меня и, громко охнув от изумления, бросился в ноги. Вдалеке на параллельной улице показался патруль, но бедолага продолжал бессвязно причитать. Я встряхнул его, приставил палец ко рту и, стараясь не смотреть в глаза, потянул под покров деревьев.
Оставлю его здесь, подумал я. Меня стражники не заметят. Но тут же услышал громкий топот за углом и понял, что слишком поздно.
Бриз трепал листья ивы и поднимал рябь на воде. Где‑то прокричал петух, в храме зазвонил колокол.
– Исчез! – раздался голос в десяти шагах от нас.
– Паршивые неприкасаемые, – выругался второй стражник.
– Кто, по‑твоему, хуже – неприкасаемые или Потаенные?
– Самое противное, когда в одном человеке и то, и другое!
Послышался скрежет вынимаемого меча. Один из солдат хлестнул им по камышу, потом по иве. Мужчина рядом со мной напрягся, задрожал, но не издал ни звука. От него разило паленой кожей, я боялся, что стражники учуют его, однако вонь с реки, видимо, перебивала все запахи.
Я мог бы отвлечь внимание и увести патруль от неприкасаемого, но тут спавшие в камыше утки вдруг вспорхнули с громким кряканьем, разбередив водную гладь и нарушив ночную тишину. Стражники вскрикнули от удивления, затем посмеялись друг над другом. Они отпустили еще пару шуток, поворчали, покидали камни в уток и ушли в противоположном направлении. Я долго слышал эхо шагов по городу, постепенно они утихли. Пришла пора отругать кожевника.
– Что ты делаешь здесь так поздно? Тебя запросто могли утопить.
Он снова бросился к моим ногам.
– Поднимись, – попросил я. – Расскажи все по порядку.
Он сел, мельком взглянул на меня и тотчас опустил глаза.
– Я прихожу сюда почти каждую ночь, – пробормотал он. – Я молился Богу, чтобы увидеть вас еще раз. Мне никогда не забыть, что вы сделали для моего брата, для всех них. – Он замолчал на мгновенье, а затем прошептал: – Я думал, вы ангел. Но люди говорят, что вы сын господина Отори. Вы убили господина Йоду, чтобы отомстить за смерть отца. Теперь у нас новый хозяин – Араи Даичи из Кумамото. Стражники прочесывают город – ищут вас. Я догадался, что вы здесь, и пришел снова повидаться с вами. Не прогоняйте меня. Я узнаю вас в любом обличье, ведь такой подвиг мог совершить только ангел божий.
Слова кожевника помогли мне осознать, в какой опасности я нахожусь. Пора было уходить.
– Иди домой. Никому не говори, что видел меня.
Кожевник, кажется, не услышал моих слов. Он был крайне возбужден: глаза сверкали, на губах поблескивали капельки слюны.
– Останьтесь, господин, – попросил он. – Каждую ночь я приношу сюда еду и вино. Я должен разделить их с вами, потом вы благословите меня, и я умру счастливым.
Он достал маленький сверток. Разворачивая еду и раскладывая ее на земле между нами, он произносил первую молитву Потаенных. От знакомых слов на глаза навернулись слезы, и когда он закончил, я в ответ тихо прочитал вторую молитву. Мы вместе начертали в воздухе священный знак над пищей и приступили к трапезе.
Угощение оказалось прискорбно скромным – пирог из проса с запеченной в него рыбьей кожей, однако в еде содержались все составляющие ритуальной пищи моего детства. Неприкасаемый принес небольшую флягу и налил в деревянные чашки домашнее вино, очень терпкое. Мы сделали по глотку, не более, и вкус напомнил мне о доме. Показалось, что рядом мама, и стало нестерпимо грустно.
– Ты священник? – прошептал я, дивясь, как ему удалось скрыться от преследования клана Тогана.
– Мой брат был священником. Тот, которого вы милосердно спасли. После его смерти я делаю все что могу для нашего народа – для тех, кто выжил.
– Много людей погибло за время правления Йоды?
– В Восточном Крае – сотни. Мои родители бежали сюда много лет назад, Отори не трогали нас. Однако последние десять лет, после битвы на Егахаре, даже здесь небезопасно. Теперь у нас новый правитель – Араи, и никто не знает, как он себя поведет. Говорят, у Араи сейчас другие заботы. Нас, вероятно, оставят в покое до тех пор, пока он не разделается с Племенем. – Последнее слово кожевник произнес почти шепотом, словно одно упоминание могло повлечь возмездие. – И это будет справедливо, – продолжил он, – потому что они убийцы и наемники, а наш народ – безобидные люди. Религия запрещает нам убивать. – Он смущенно посмотрел на меня. – Конечно же, господин, ваш случай – совсем другое дело.
Бедняга представления не имел, как далеко я ушел от того, чему учила меня мать. Вдалеке лаяли собаки, петухи приветствовали новый день. Я должен был идти, хотя и не хотелось.
– Тебе не страшно? – спросил я.
– Я часто цепенею от страха. Бог не наделил меня храбростью, но моя жизнь в его руках. У меня своя миссия. Бог послал нашему народу вас.
– Я не ангел.
– Откуда же Отори может знать наши молитвы? – Не сдавался он. – Кто, как не ангел, разделит пищу с таким человеком, как я?
Я знал, какому риску себя подвергаю, но все же сказал ему:
– Господин Шигеру спас меня от людей Йоды в Мино.
Мне не пришлось объяснять, что это за деревня. Он благоговейно хранил молчание. Затем прошептал:
– В Мино? Мы думали, там никто не выжил. Как удивителен замысел Господа! Вас пощадили во имя великой цели. Если вы и не ангел, то все равно избранник Божий.
Я покачал головой.
– Я самый ничтожный человек. Я не хозяин своей жизни. Судьба, которая увела меня от родного народа, забрала меня теперь и у Отори.
Я не хотел говорить ему, что стал одним из Племени.
– Вам нужна поддержка? – предположил он. – Мы всегда готовы вам помочь. Приходите к мосту неприкасаемых.
– Где это?
– Там, где мы обжигаем кожу, между Ямагатой и Цувано. Спросите Е‑Ана.
Затем он произнес третью молитву, в благодарность за пищу.
– Мне пора идти, – сказал я.
– Пожалуйста, благословите меня сначала, мой господин.
Я положил правую руку ему на голову и начал молитву, которую когда‑то читала мать. Я чувствовал себя неловко, зная, что не имею права произносить эти слова, но они рождались сами собой. Е‑Ан взял мою руку и коснулся пальцев лбом и губами. Я понял, насколько искренне он верит мне. Он отпустил мою руку и поклонился до земли. Когда Е‑Ан поднялся, я уже перешел на другую сторону улицы. Светало, утренний ветерок веял прохладой.
Я возвращался перебежками, прячась за углами строений. В храме звонил колокол. Город просыпался, открывались первые ставни, по улицам разносился запах дыма из кухонных печей. Я провел с Е‑Аном слишком много времени. Ни разу за ночь не воспользовался двойником и все же ощущал себя расколотым надвое, словно часть меня навсегда осталась под ивой с неприкасаемым.
Когда я подошел к дому Муто, всплыла тревожная мысль, которая давно не давала мне покоя. Как перебраться через навес над стеной со стороны улицы? Белая штукатурка, серая черепица светились в лучах утреннего солнца. Я присел на корточки в тени крыльца дома напротив, горько сожалея о собственной глупости и опрометчивости. Пропали концентрация и сосредоточенность, слух остался острым, как прежде, но внутренняя уверенность и интуиция покинули меня.
Я не мог долго здесь находиться. Вдалеке слышался топот копыт, тяжелые шаги. Приближалась группа мужчин. Они переговаривались, и мне показалось, что я уловил западный диалект. Значит, это люди Араи. Если они поймают меня, то придется распрощаться не только с Племенем, но и с жизнью. Судя по разговорам, Араи действительно готов разделаться со мной.
Оставалось только броситься к двери и умолять охранников впустить меня обратно, но тут я услышал голоса за стеной. Акио вполголоса отчитывал кого‑то из наших стражников. Раздался скрип, и ворота распахнулись.
В конце улицы показался патруль. Я стал невидимым и проскользнул внутрь.
Охранники ничего не заметили, в отличие от Акио, который, помнится, ухитрился разглядеть меня в Инуяме, после чего я попал в руки людей Племени. Он преградил мне путь и схватил за руки.
Я приготовился к неизбежному удару, но Акио не стал тратить время даром и сразу потащил меня к дому.
Кони патруля, трусцой спускавшиеся по улице, двигались быстрей. Я споткнулся о пса, и тот жалобно заскулил во сне. Один из всадников замешкался у ворот дома.
– Что случилось? – спросил стражник.
– Не твое дело!
Пока Акио тянул меня по лестнице, я успел бросить взгляд вдаль. В узком пространстве между баней и стеной виднелась часть ворот и улица за ними.
Вслед за всадниками двое пеших тащили пленника. Я не разглядел его, но услышал голос. Услышал молитву. Это был мой неприкасаемый, Е‑Ан.
Должно быть, я попытался рвануть к воротам, потому что Акио втолкнул меня в дом с такой силой, что чуть не вывихнул плечо. Затем он молча с силой ударил меня по шее. Комната закружилась, подступила тошнота. По‑прежнему не произнося ни слова, он притащил меня в гостиную, где служанка подметала циновку. Она не обратила на нас никакого внимания.
Акио крикнул что‑то в сторону кухни, открывая дверь потайной комнаты, и запихнул меня внутрь. Вошла жена Кенжи и закрыла за собой дверь.
Женщина выглядела хуже, чем обычно. Бледное лицо, опухшие глаза, словно она продолжала бороться со сном. Такой разъяренной я ее еще не видел. Жена Кенжи дважды ударила меня по лицу.
– Жалкий щенок! Недоносок! Как ты посмел сотворить такое со мной!
Акио повалил меня на пол, но рук не выпустил. В знак раскаяния я склонил голову. Возражать не было смысла.
– Кенжи предупреждал меня, что ты попытаешься выбраться. Я не поверила. Зачем ты это сделал?
Я промолчал. Тогда она опустилась рядом на колени, подняла мне голову, чтобы посмотреть в лицо. Я отвел глаза в сторону.
– Отвечай! Ты с ума сошел?
– Просто хотел проверить надежность охраны.
Она раздраженно вздохнула, в точности, как ее муж.
– Не люблю сидеть взаперти, – пробурчал я.
– Это безумие, – сердито сказал Акио. – Он представляет опасность для всех. Нам следует…
Она быстро оборвала его:
– Такое решение может принять только мастер Кикута. А пока наша задача сохранить его живым и уберечь от Араи.
Она отвесила мне подзатыльник, но уже помягче.
– Кто тебя видел?
– Никто. Только один неприкасаемый.
– Что за неприкасаемый?
– Кожевник. Е‑Ан.
– Е‑Ан? Умалишенный? Тот, который видел ангела? – Жена Кенжи тяжело вздохнула. – Неужели он опять тебя встретил?
– Мы разговаривали, – признался я.
– Люди Араи уже схватили кожевника, – сказал Акио. – Надеюсь, ты понимаешь, какую глупость сморозил! – крикнула она.
Я снова опустил голову. Я думал о Е‑Ане, сожалел, что не отвел его домой, если у него вообще есть дом в Ямагате. Удастся ли ему спастись? Какую же миссию приготовил для него Бог? Я часто цепенею от страха, сказал он. Жалость и угрызения совести пронзили мое сердце.
– Акио, узнай, что наболтал неприкасаемый, – приказала жена Кенжи.
– Он не выдаст меня, – вмешался я.
– Под пытками расколется любой, – резко ответил Акио.
– Придется ускорить события, – продолжила она. – Возможно, ты отправишься сегодня.
Акио все еще стоял на коленях позади, держа меня за запястья. Я почувствовал, что он кивнул.
– Наказать мальчишку? – спросил он.
– Нет, ему вскоре предстоит трудный путь. К тому же физические наказания, как ты уже, кажется, заметил, на него не действуют. Однако расскажи ему в деталях, что предстоит пережить неприкасаемому. Может быть, его голова и тверда, зато сердце мягкое.
– Мастера сказали, что это его самое слабое место, – отметил Акио.
Да, в противном случае у нас появился бы новый Шинтаро.
– Мягкие сердца поддаются закалке, – пробормотал Акио.
– Вы, Кикуты, знаете лучше всех, как это делается.
Я все еще стоял на коленях, пока они хладнокровно обсуждали мои достоинства, словно я игрушка или бочка вина, в которой может оказаться недурственное содержимое или же, наоборот, непотребное варево.
– Что теперь? – спросил Акио. – Связать его до отъезда?
– Кенжи сказал, что ты сам принял решение присоединиться к Племени, – обратилась она ко мне. – Если так, то зачем ты пытаешься бежать?
– Я же вернулся.
– Попытаешься снова?
– Нет.
– Ты поедешь в Мацуэ с актерами и не будешь подвергать опасности их и себя?
– Да.
Жена Кенжи на минуту задумалась и приказала Акио на всякий случай связать меня. Затем они оставили меня и пошли готовиться к отправлению. Вскоре появилась служанка с едой и чаем, она молча помогла мне поесть и напиться. Служанка унесла чашки, и больше никто не подходил ко мне. Я слушал мелодию дома и улавливал непримиримую беспощадность, которая звучала в каждой ноте. На меня обрушилась невыносимая усталость. Со связанными руками я дополз до тюфяка, кое‑как устроился на лежанке, задумался о несчастном Е‑Ане, о собственной глупости и вскоре заснул.
Неожиданно я очнулся, сердце громко стучало, в горле пересохло. Кошмарные видения терзали меня всю ночь, тонкий комариный голос нашептывал внушающие ужас слова, доступные только моим ушам.
Должно быть, Акио прислонился к внешней стене и рассказывал жуткие подробности того, как люди Араи истязают Е‑Ана. Монотонная пытка продолжалась бесконечно, мой желудок выворачивался наизнанку, мурашки пробегали по всему телу. Иногда наступала пауза, и я с облегчением думал, что все закончилось, но неумолимый голос возникал снова.
Я тщетно пытался заткнуть уши. От кошмара не было спасения. Жена Кенжи оказалась права, она придумала для меня худшее из наказаний. Я проклинал себя за то, что не убил неприкасаемого во время первой встречи на берегу реки. Тогда жалость остановила меня и привела к роковому исходу. Я даровал бы Е‑Ану быструю и милосердную смерть. А теперь он терпит из‑за меня ужасные муки.
Когда голос Акио наконец стих, я услышал шаги Юки. Она вошла в комнату с чашей, ножницами и бритвой. За ней следовала служанка Садако с охапкой одежды. Она положила свертки на пол и молча оставила нас. Я слышал, как Садако пригласила Акио к обеду, как он встал и отправился на кухню. По дому распространялся запах съестного, но у меня не было аппетита.
– Я должна остричь твои волосы, – сказала Юки.
Раньше я носил строгую прическу воина, как настоял Ихиро, мой первый учитель в доме Шигеру: лоб полностью открыт, волосы зачесаны назад и связаны в узел на затылке. Я не стригся уже несколько недель, не удавалось и побриться, хотя лицо мое пока не отличалось густым покровом. Юки развязала меня и усадила перед собой.
– Ты глупец, – сказала она, приступив к работе.
Я ничего не ответил. Для меня это давно не новость. Однако не исключено, что когда‑нибудь я повторю безрассудство.
– Моя мать вне себя от ярости. Ты смог усыпить ее и посмел это сделать. Даже не знаю, что разозлило мать больше.
Вокруг падали клочки волос.
– В то же время она в восторге, – продолжила Юки. – Говорит, что ты напоминаешь ей молодого Шинтаро.
– Она знала Шинтаро?
– Открою секрет: она была страстно влюблена в него и мечтала выйти замуж, но это не устраивало Племя, в итоге на ней женился мой отец. Во всяком случае, моя мать не из тех, кто с легкостью признает чужое превосходство. Шинтаро был непревзойденным мастером кикутского сна: никто не мог ему противостоять.
Сегодня Юки болтала больше, чем когда‑либо. Я ощущал трепет ее рук, когда холодные ножницы касались кожи. Я вспомнил, как пренебрежительно отзывался Кенжи о жене, и с каким оживлением рассказывал о встречах с другими женщинами. Их брак не был исключением из правил – обычный расчет для союза двух семей.
– Если бы она вышла за Шинтаро, моя судьба могла сложиться по‑другому, – задумчиво произнесла Юки. – Полагаю, в глубине души мать до сих пор любит его.
– Несмотря на то что Шинтаро был убийцей?
– Он не был убийцей. Не больше, чем ты.
Судя по ее тону, разговор принимал опасный характер. Юки казалась мне очень привлекательной. Я знал, что она питает ко мне сильное чувство. Но я не испытывал к ней того, что к Каэдэ, и мне не хотелось размышлять о любви.
Я попытался сменить тему.
– Я думал, что погружать в сон могут только Кикута. Разве Шинтаро не из семьи Курода?
– По отцовской линии. Мать принадлежала к роду Кикута. Шинтаро и твой отец были двоюродными братьями.
У меня кровь застыла в жилах. Оказывается, человек, в чьей смерти я повинен, на которого я, как все говорят, похож, на самом деле мой родственник.
– Что именно произошло в ночь смерти Шинтаро? – с любопытством спросила Юки.
– Я услышал, что кто‑то проник в дом. Стояла жара, и окно на первом этаже было распахнуто. Господин Шигеру хотел взять непрошеного гостя живым и уже схватил его, но мы втроем упали в сад. Незнакомец ударился головой о камень или принял яд за мгновение до падения. Он умер, не приходя в сознание. Твой отец подтвердил, что это Курода Шинтаро. Позже мы узнали, что родственники Шигеру, господа Отори, наняли его, чтобы убить Шигеру.
– Как странно, – отметила Юки, – что никто не узнал тебя.
Я совсем забыл об осторожности, вероятно, погрузившись в воспоминания той ночи:
Ничего странного. Шигеру разыскал и спас меня в Мино. Он уже знал о моем существовании и о том, что мой отец – наемный убийца.
Господин Шигеру признался в этом во время разговора в Цувано. Я спросил, зачем он спас меня, и он ответил, что во мне течет кровь Кикуты, и это основная причина, но не единственная. Я так и не узнал, чем еще он руководствовался, и уже никогда не узнаю.
Юки затаила дыхание:
– Отец ничего не знал.
– Нет, его убедили, что Шигеру действовал спонтанно, что он спас мне жизнь и привез в Хаги случайно.
– Шутишь.
Откровенная заинтересованность Юки вызвала во мне подозрение, но было уже слишком поздно.
– Так ли это теперь важно?
– Как мог господин Шигеру раскопать то, что не было известно даже Племени? О чем он еще рассказал?
– Шигеру поведал о многом, – раздраженно ответил я. – Он и Ихиро научили меня практически всему, что я знаю.
– Я имею в виду Племя!
Я покачал головой, словно не понимал, о чем идет речь.
– Ничего. О Племени я знаю со слов твоего отца и из личных наблюдений.
Юки пристально глядела на меня. Я старался не смотреть ей в глаза.
– Тебе предстоит узнать немало нового, – наконец сказала она. – Я расскажу по дороге. – Она пробежалась пальцами по моим подстриженным волосам и выпрямилась одним движением, прямо как мать. – Одевайся, а я принесу поесть.
– Я не голоден, – ответил я и протянул руку за одеждой.
Когда‑то яркие краски ткани выцвели, стали тускло‑оранжевыми и коричневыми. Интересно, кто носил это платье до меня, и что с ним случилось в пути?
– Впереди долгое путешествие, – настаивала Юки. – Возможно, сегодня поесть не удастся. Выполняй все наши распоряжения. Прикажем заварить грязь из‑под ногтей и выпить – пей. Прикажем есть – ешь. Больше ничего не предпринимай. Послушанию учатся в детстве. Тебе приходится постигать все взрослым.
Мне хотелось спросить, где осталось послушание Юки, когда она принесла мне в Инуяму меч Шигеру, но мудрей было промолчать. Я переоделся в актерский костюм, и когда Юки принесла еду, съел все без споров.
Она наблюдала за мной, а когда я закончил, сказала:
– Неприкасаемый умер.
Они намереваются закалить мое сердце. Я не поднял глаз и ничего не ответил.
– Е‑Ан не выдал тебя, – продолжила Юки. – Никогда не думала, что неприкасаемый способен проявить такую храбрость. У него не было даже яда, чтобы избавиться от мучений. И все же он ничего не сказал.
Я в сердце поблагодарил Е‑Ана, поблагодарил Потаенных, которые уносят секреты… куда? На небеса? В иную жизнь? В огонь, в могилу? Мне захотелось помолиться, как это делает мой народ. Или зажечь свечи и ладан, как научили меня Ихиро и Шийо в доме Шигеру в Хаги. Я представил, как Е‑Ан идет один в темноте. Что станет с его людьми?
– Ты кому‑нибудь молишься? – спросил я у Юки.
– Конечно, – удивленно ответила она.
– Кому?
– Просветленному, во всех его проявлениях. Повелителям гор, лесов и рек – древним богам. Утром я отнесла рис и цветы в часовню у моста, чтобы попросить благословения на дорогу. Я рада, что мы сегодня отправляемся в путь. Хороший день для начала дел, много благоприятных знаков. – Она посмотрела на меня, словно обдумывая сказанное, и покачала головой. – Старайся не задавать подобных вопросов. Это слишком бросается в глаза. Никто бы не спросил такого.
– Никто не жил моей жизнью.
– Теперь ты человек Племени и должен вести себя соответственно.
Она достала из рукава и протянула мне небольшой мешок.
– Вот. Акио просил передать.
Я развязал тесемку и вывалил содержимое на пол: пять гладких и твердых шаров для жонглирования, набитых рисовыми зернами. Несмотря на неприязнь к ремеслу циркачей, я невольно поднял их и приступил к делу. Шары, актерская одежда уже превратили меня в другого человека.
– Твое имя Минору, – сказала Юки. – Тебя научил жонглировать отец. Акио – твой старший брат. Я – сестра.
– Мы не очень‑то похожи, – заметил я, подбрасывая шары.
– Мы станем достаточно похожи, – ответила Юки. – Кенжи говорил, что ты умеешь менять внешность.
– А что стряслось с нашим общим папой? Шары прошли за спиной, крут, фонтан…
– Он умер.
– Как удобно!
Юки не обратила на реплику внимания.
– Мы едем в Мацуэ на осенний фестиваль. Если не помешает непогода, дорога займет пять‑шесть дней. Люди Араи продолжают поиски, но уже не так активно. Сам он отправился в Инуяму. Мы поедем в противоположном направлении. Ночью будем останавливаться в безопасных местах. Однако днем дорога не принадлежит никому. Если встретим патруль, придется доказывать, что ты артист.
Я уронил шар и нагнулся поднять его.
– Ошибок допускать нельзя, – сказала Юки. – В твоем возрасте никто не теряет шары. Отец утверждал, что ты умеешь вживаться в роль. Не навлекай на нас опасность.
Мы покинули дом через черный ход. Жена Кенжи вышла на улицу попрощаться. Она оглядела меня, проверила стрижку и одежду.
– Надеюсь, мы еще увидимся, – сказала она, – хотя, зная твое безрассудство, сильно сомневаюсь.
Я молча поклонился в ответ. Акио ожидал во дворе с ручной крытой тележкой, вроде той, в которую меня как‑то запихнули в Инуяме. Он приказал мне залезть внутрь, и я забрался меж театральных декораций и костюмов. Юки вернула мне нож. Я обрадовался и засунул оружие под рубаху.
Акио взялся за ручки и покатил тележку вперед. Я трясся по городу в полутьме, прислушиваясь к звукам вокруг и к голосам актеров. Я узнал среди них еще одну девушку из Инуямы – Кейко. Нас сопровождал какой‑то мужчина: я слышал его голос в доме, но пока не видел воочию.
Последние дома остались позади. Акио остановился, открыл повозку сбоку и велел мне вылезти. Подходил к концу час Козла. Воздух был теплым, несмотря на начало осени. Кожа Акио блестела от пота – перед тем как взяться за тележку, он скинул почти всю одежду. Я видел, как он силен: высокий, мускулистый. Акио напился воды из ручья у дороги, поднимая брызги, ополоснул лицо и голову. Юки, Кейко и незнакомый мужчина сидели на корточках у обочины. Я с трудом узнал попутчиков. Они в точности походили на циркачей бродячей труппы, которые едва сводят концы с концами, переезжают из города в город и выживают благодаря изворотливости и ловкости рук, всегда находясь на грани голодной смерти и преступления.
Мужчина, который отзывался на имя Казуо, улыбнулся, показав редкие зубы. Худое выразительное лицо показалось мне слегка зловещим. Кейко на меня даже не взглянула. Как у Акио, на руке у нее остались недавно затянувшиеся шрамы – следы моего ножа.
Я дышал полной грудью. Пусть жарко, но все же лучше, чем в наглухо запертой комнате или в душной повозке. Вдали раскинулся город Ямагата, белый замок в горах, до сих пор покрытых зеленой и пышной растительностью, с яркими мазками там, где листья начали желтеть. Приближалась пора сбора урожая на рисовых полях. На юго‑западе виднелся крутой склон Тераямы, но крыши храма скрывали заросли кедра. Далее сменяли друг друга горные хребты, переходя вдалеке в мерцающую синеву, затянутую вечерним туманом. Я мысленно попрощался с Шигеру и кланом Отори. Последняя связь с прежней жизнью обрывалась навсегда. Акио ударил меня по плечу:
– Хватит мечтать, – проговорил он с грубым акцентом на незнакомом диалекте. – Твоя очередь толкать тележку.
К ночи я затаил глубочайшую ненависть к повозке. Она оказалась невероятно тяжелой и громоздкой, у меня разболелась спина, руки покрылись волдырями. При подъеме вверх по склону колеса попадали в ямки и рытвины, приходилось вытаскивать всем вместе, но катить ее вниз, чтоб не умчалась вперед, было еще трудней. Я бы с радостью отпустил ручки и разбил злосчастную колесницу о дерево в лесу. С тоской вспоминал моего коня, Раку.
Казуо шел рядом. Он обучал меня новому произношению и словам, которыми пользуются в обиходе актеры. Некоторые – уличный диалект Племени – я уже знал от Кенжи, другие слышал впервые. Я повторял их, как когда‑то за Ихиро, моим учителем в клане Отори. Здесь я преследовал совсем иные цели и пытался вжиться в образ Минору.
К концу дня, когда начало смеркаться, мы спустились по склону к деревне. Дорога выровнялась, почва под ногами стала плотнее. Нас поприветствовал возвращавшийся домой крестьянин.
В воздухе разносился запах дыма и аромат готовящейся пищи. Трудовой день подходил к концу: земледельцы плескались в ручье, дети с криками носились по улице, женщины сплетничали на кухнях. До меня доносились звуки ударов топора по бревну, треск огня, колокольный звон из часовни – целая паутина жизни, в которой я вырос.
Я уловил нечто еще: приглушенный топот копыт и звяканье уздечки.
– Впереди патруль, – сказал я Казуо. Он поднял руку и тихо обратился к Акио:
– Минору говорит, что впереди патруль.
Акио прищурился, глядя на меня, – ему пришлось смотреть в сторону заходящего солнца:
– Ты слышишь голоса?
– Я слышу лошадей. Кто еще это может быть?
Он кивнул и пожал плечами, словно хотел сказать: «Вот всегда так».
– Возьми тележку.
Я занял место Акио, а Казуо затянул шумную веселую песню. У него оказался хороший голос. Звуки мелодии далеко разносились в безветренном вечернем воздухе. Юки порылась в тележке, достала маленький барабан и бросила его Акио. Поймав барабан, он начал отбивать ритм песни. Юки вынула однострунный инструмент и присоединилась к аккомпанементу. Кейко извлекла на свет крутящиеся волчки, которые привлекли мое внимание еще в Инуяме.
С песнями и плясками мы повернули за угол и предстали перед патрулем. Перед первыми домами деревни стояли бамбуковые паланкины. Носильщики, около десяти человек, расположились прямо на траве, поглощая пищу. На походных платьях – герб Араи с изображением медвежьей лапы. На берегу установлены знамена клана Сейшу – с заходящим солнцем. Рядом паслись четыре коня.
Вокруг резвилась стайка детей. Заметив нас, они побежали навстречу с визгом и звонким смехом. Казуо прервал свою песню, чтобы загадать им пару загадок, а затем дерзко прокричал солдатам:
– Что тут такое, парни?
Командир поднялся на ноги и направился к нам. Мы тотчас пали на землю.
– Встаньте, – сказал он. – Откуда вы?
К нам было обращено скуластое лицо с густыми бровями, тонкими губами и тяжелой челюстью. Он стер остатки риса со рта тыльной стороной ладони.
– Из Ямагаты.
Акио отдал Юки барабан и протянул деревянную табличку с нашими именами, названием труппы и разрешением на выезд из города. Командир долго рассматривал надписи, расшифровывая имена, временами поднимая оценивающий взгляд на одного из нас. Кейко кругила волчки. Мужчины наблюдали за ней с нескрываемым интересом. Для них актрисы мало чем отличались от проституток. Один из солдат сделал Кейко шуточное предложение, она рассмеялась в ответ.
Я прислонился к тележке и вытер пот с лица.
– А что умеет ваш Минору? – спросил командир, возвращая Акио табличку.
– Мой младший брат? Он жонглер. Это наше семейное призвание.
– Давайте посмотрим, – сказал командир, и тонкие губы разомкнулись в подобии улыбки.
– Эй, малыш! Покажи господину, на что ты способен, – ничуть не колеблясь, крикнул Акио.
Я вытер руки о ленту и обвязал ею голову. Достав из мешка шары, ощутил их гладкую поверхность и вес и в одно мгновенье превратился в Минору. Это моя жизнь. Другой я не знал: дорога, новая деревня, подозрительные враждебные лица, Я забыл об усталости, о головной боли и волдырях на руках. Я – Минору и занимаюсь тем, чему учился с пеленок.
Шары взлетели в воздух. Сначала четыре, потом пять. Я закончил вторую последовательность фонтана, когда мне кивнул Акио. Шары направились к нему. Он с легкостью ловил их, подкидывая заодно и табличку. Затем он вернул предметы обратно. Острый угол таблички задел волдырь на руке. Я рассвирепел. Зачем Акио это сделал? Чтобы разоблачить меня? Предать? Я сбился с ритма. Табличка с шарами попадали на землю.
Улыбка сошла с лица командира. Он сделал шаг вперед. Мне в голову пришла безумная мысль: сдаться на милость Араи, бежать от Племени, пока не поздно.
Ко мне подскочил Акио:
– Идиот! – провизжал он, отвесив мне оплеуху. – Отец бы в могиле перевернулся!
Получив затрещину, я моментально обрел прежний облик. Ни один актер не посмел бы поднять руку на воина клана Отори. Удар превратил меня в безропотного жонглера Минору.
– Прости меня, брат, – сказал я, поднимая шары и табличку.
Я жонглировал, пока командир не засмеялся снова и не отпустил нас взмахом руки.
– Приходите посмотреть на нас вечером! – крикнула Кейко солдатам.
– Да, обязательно, – ответили они.
Казуо опять запел, Юки застучала в барабан. Я бросил табличку Акио, убрал потемневшие от крови шары и взялся за ручки тележки. Опасность миновала, и мы отправились в деревню.

4

До прибытия домой остался один день. Стояло прекрасное осеннее утро с ясным голубым небом и разреженным воздухом, холодным, словно ключевая вода. Над долинами и рекой повис туман, осеребрив паутины и усики диких клематисов. Но перед обедом погода стала меняться. Ветер пригнал с северо‑запада тучи. Стемнело рано, и еще до наступления вечера пошел дождь.
Рисовые поля, огороды и фруктовые деревья были сильно повреждены грозами. Деревни казались полупустыми, редкие прохожие молча рассматривали Каэдэ, неохотно кланяясь только под строгими взглядами стражников. Каэдэ терялась в догадках, узнают ли ее местные жители, кроме того, она не понимала, почему не ремонтируются дома, почему никто не работает на полях, не собирает оставшийся урожай.
Девушка не находила себе места. Иногда сердце замирало от дурного предчувствия, доводя ее до обморока, иногда неистово стучало от возбуждения и страха. Последние мили пути казались бесконечными, и все же твердая поступь коней приближала девушку к цели. Больше всего она боялась возвращения.
Каэдэ угадывала знакомые с детства места, и в горле вставал ком, но когда они наконец подъехали к стенам сада и воротам родительского дома, девушка растерялась. Неужели она здесь когда‑то жила? Небольшое скромное строение, даже без укреплений и стражи. Ворота распахнуты настежь. Раку вошел во двор, и Каэдэ ахнула.
Шизука уже спустилась с лошади:
– Что случилось, госпожа?
– Сад! – воскликнула Каэдэ. – Что с ним? Повсюду виднелись следы неистовых гроз. Ручей перегораживала вывернутая с корнем сосна. Падая, дерево повредило каменный фонарь. Каэдэ вдруг вспомнила, как его устанавливали. Внутри горел свет, был праздничный вечер, вероятно, день поминовения предков: огоньки плыли вниз по течению, мамины руки гладили ее по волосам.
Каэдэ в недоумении взирала на разрушенный сад. Это не просто буйство грозы. Очевидно, месяцами никто не ухаживал за кустами и мхом, не чистил пруды и не подстригал деревья. И это ее дом? Одно из красивейших имений Западного Края? Что стало с могущественным кланом Ширакава?
Раку нетерпеливо встряхнул гривой. Уставший конь призывно заржал в ожидании, что его сейчас расседлают и накормят.
– Где стража? – спросила Каэдэ. – Где все? Воин эскорта, которого она называла Рубец, подъехал к веранде, наклонился вперед и прогремел:
– Эй! Есть кто‑нибудь?
– Не заходи внутрь, – крикнула Каэдэ. – Подожди меня. Я пойду первой.
Длиннорукий придерживал Раку за уздечку. Каэдэ соскользнула с коня, и ее подхватила Шизука. Дождь перешел в мелкую морось, которая покрывала капельками влаги волосы и одежду. В саду стоял неприятный запах сырости и гнили, болотистой земли и опавших листьев. Каэдэ почувствовала, что образ дома ее детства, который она хранила в сердце восемь лет, вдруг ярко вспыхнул в памяти и навсегда потух.
Длиннорукий передал уздечку одному из солдат, вытащил меч и зашагал впереди. Каэдэ и Шизука последовали за ним.
Каэдэ сняла сандалии и ступила на веранду, деревянные доски показались ей знакомыми. Однако запах дома оставался чужим, будто здесь жили посторонние люди.
Послышался тревожный шорох, и Длиннорукий прыгнул вперед в темноту. Вскрикнула девушка. Длиннорукий вытащил ее на веранду.
– Немедленно отпусти, – приказала Каэдэ, придя в бешенство. – Как ты смеешь трогать ее?
– Он всего лишь защищает тебя, – пробормотала Шизука, но Каэдэ не слушала.
Она подступила к девушке, взяла ее за руки и посмотрела в лицо. Та была ростом с Каэдэ, с мягкими чертами и светло‑карими, как у отца, глазами.
– Аи? Я твоя сестра, Каэдэ. Помнишь меня?
Глаза девушки наполнились слезами:
– Сестра? Это, правда, ты? На секунду из темноты мне показалось, что передо мной наша мама.
Каэдэ обняла сестру, чувствуя, как слезы катятся по щекам:
– Она умерла?
– Два месяца назад. Перед смертью мама вспоминала о тебе. Она мечтала увидеть тебя, но известие о свадьбе успокоило ее душу. – Аи замолчала и отстранилась от Каэдэ. – Почему ты приехала сюда? Где твой муж?
– До вас не дошли вести из Инуямы?
– В этом году нас одолевали тайфуны. Погибло много людей, пропал весь урожай. До нас докатились только слухи о войне. После очередной бури по нашей территории промчалась армия, но мы так и не поняли, с кем они едут воевать и почему.
– Армия Араи?
– Это были люди клана Сейшу из Маруямы и с юга. Они намеревались присоединиться к господину Араи в борьбе против клана Тогана. Отец был в ярости, потому что он считает себя союзником господина Йоды. Он пытался остановить противника. Встретил вооруженные отряды у Священных Пещер. Они предложили договориться, но отец пошел в атаку.
– Отец сражался с ними? Он погиб?
– Нет. Он, конечно же, потерпел поражение, и большинство наших людей погибло, но он жив. Он считает Араи предателем и выскочкой. Как никак, а Араи присягнул Ногучи, когда тебя отдали в заложницы.
– Клан Ногучи свергнут, я больше не заложница, и я союзница Араи, – сказала Каэдэ.
У сестры расширились глаза.
– Не понимаю. Ничего не понимаю. – Аи словно только что заметила Шизуку и солдат вокруг. Она беспомощно опустила руки. – Прости, ты, должно быть, очень устала. Вы после долгой дороги. Люди, наверное, голодны. – Аи нахмурилась, как ребенок, и растерянно прошептала: – Что же делать? Мне почти нечего вам предложить.
– Разве слуг не осталось?
– Я велела людям спрятаться в лесу, когда мы услышали топот копыт. Думаю, они вернутся до наступления ночи.
– Шизука, – сказала Каэдэ. – Иди на кухню и посмотри, что там есть. Приготовь ужин и напитки для мужчин. Пусть переночуют у нас. Мне понадобится десять человек для охраны. Длиннорукий отберет лучших. Остальные должны возвращаться в Инуяму. Если они по дороге причинят вред моим людям или владениям, то заплатят за это жизнью.
– Госпожа, – поклонилась Шизука.
– Я провожу вас, – сказала Аи и пошла в дом.
– Как вас зовут? – спросила Каэдэ Длиннорукого.
Он опустился на колени:
– Кондо, госпожа.
– Вы воин господина Араи?
– Моя мать происходит из клана Сейшу. Мой отец, буду с вами откровенен, из Племени. Я сражался на стороне Араи в Кушимото, и меня приняли на службу.
Каэдэ молча смотрела на воина. Кондо был не молод. В волосах появилась проседь, на шее – морщины. Каэдэ задумалась о том, кем он был в прошлом, какую работу выполнял для Племени, можно ли ему доверять. Однако без надежного человека не обойтись. Кто‑то должен командовать солдатами, ухаживать за лошадьми, защищать дом. Кондо спас Шизуку, его боялись и уважали остальные люди Араи, к тому же он в совершенстве владел боевыми искусствами.
– Вероятно, мне понадобится ваша помощь в ближайшие несколько недель, – сказала Каэдэ. – Я могу положиться на вас?
Он поднял глаза. В сгустившихся сумерках она не могла разглядеть выражения лица собеседника. Длиннорукий улыбнулся – блеснули белые зубы – и произнес искренним, даже преданным, голосом:
– Госпожа Ширакава может всецело располагать мной.
– В таком случае принесите присягу, – велела Каэдэ и покраснела, словно присвоила себе чужие права.
Вокруг глаз Кондо тотчас появились морщинки. Он коснулся лбом циновки и дал присягу Каэдэ и ее семье, однако девушке показалось, что в голосе воина проскользнула ироническая нотка. Люди из Племени всегда лицемерят, хладнокровно подумала она. Более того, они держат ответ только перед собой.
– Выберите десять человек, которым вы доверяете, – сказала Каэдэ. – Посмотрите, сколько корма осталось для лошадей и достаточно ли в конюшне места.
– Слушаюсь, госпожа Отори, – произнес Длиннорукий, и ей снова послышалась в голосе усмешка. Интересно, что поведала ему Шизука?
Вскоре вернулась Аи, взяла Каэдэ за руку и тихо спросила:
– Пойдем к отцу?
– В каком он состоянии? Он ранен?
– Небольшая рана, но это пустяки по сравнению с нашими несчастьями, смертью матери, людскими потерями… Иногда отец забывается и не понимает, где находится. Он разговаривает с привидениями и духами.
– Почему он не покончил с собой?
– Сначала отец хотел умереть, – расплакалась Аи, – я проявила слабость и остановила его. Мы с Ханой не отходили от отца, молили, чтобы он не покидал нас. Я спрятала оружие. – Она повернула заплаканное лицо к Каэдэ. – Это я во всем виновата. Мне не хватило мужества. Я должна была помочь ему умереть, а затем убить себя и Хану, как настоящая дочь воина. Но я не смогла. Я не посмела ни забрать жизнь сестры, ни оставить ее одну. Поэтому мы живем в позоре, и это сводит отца с ума.
Каэдэ вспомнила, что сама собиралась покончить с собой, когда услышала, что господина Шигеру предали. Но вместо себя она убила Йоду. Каэдэ коснулась щеки Аи и ощутила влагу ее слез.
– Прости меня, – прошептала Аи.
– Не плачь, – сказала Каэдэ. – Зачем тебе умирать? – Аи исполнилось всего тринадцать лет, и она никому не причинила зла. – Зачем нам выбирать смерть? Мы будем жить. Где Хана?
– Я отослала ее в лес вместе с женщинами.
Каэдэ не знала сострадания. Теперь оно проснулось в ней, душераздирающее, словно горе. Каэдэ вспомнила о том, как к ней явилась Белая Богиня. Милосердная госпожа утешила ее, пообещав вернуть Такео. Но вместе с обещанием богини возникла необходимость сострадания. Каэдэ должна взять на себя заботу о сестрах, о своем народе, о будущем ребенке. Во дворе Кондо выкрикивал приказы, воины дружно отвечали ему. Заржал конь, на его голос откликнулся другой. Дождь усилился, выстукивая знакомый ритм.
– Я должна увидеть отца, – сказала она. – Затем накормим солдат. Кто‑нибудь из деревни поможет нам?
– Перед смертью матери к нам пришли крестьяне. Они жаловались на высокие налоги, на состояние дамб и полей, на потерю урожая. Отец разгневался и отказался разговаривать с ними. Аямэ убедила крестьян оставить нас в покое, сославшись на болезнь госпожи. С тех пор началась неразбериха. Селяне боятся отца, говорят, будто он проклят.
– А как же соседи?
– Иногда отца навещает господин Фудзивара.
– Я его не помню. Что он за человек?
– Мне он показался странным. Довольно элегантный и холодный. Говорят, он высокого происхождения и раньше жил в столице.
– В Инуяме?
– Нет, в настоящей столице, где правит Император.
– Значит, он из благородных?
– Похоже. Он разговаривает иначе, чем здешний народ. Я едва его понимаю. Он кажется всезнающим. Отец любил разговаривать с ним об истории и о классической литературе.
– Что же, если господин Фудзивара еще раз приедет к отцу, то я спрошу у него совета.
Каэдэ замолчала, борясь с усталостью. Руки и ноги болели, в животе ощущалась тяжесть. Очень хотелось лечь спать. Глубоко в душе она чувствовала вину за то, что не испытывает горя. Хотя она остро переживала смерть матери и унижение отца, в сердце не осталось места для скорби.
Каэдэ огляделась. Даже в сумерках было заметно, как истерлась циновка, в глаза бросались водяные разводы на стенах, порванные ширмы. Аи проследила за ее взором.
– Мне очень стыдно, – прошептала она. – Нужно столько сделать, а я ничего не умею.
– Я смутно помню, как было раньше, – сказала Каэдэ. – Здесь все сияло.
– Маме так нравилось, – согласилась Аи, сдерживая рыдания.
– Мы восстановим дом. Все будет, как прежде, – пообещала Каэдэ.
Из кухни послышалось чье‑то пение. Каэдэ узнала голос Шизуки. Звучала та же самая песня, которую она исполняла при первой встрече – любовная баллада о деревне и сосне.
Как ей хватает мужества петь? – подумала Каэдэ, когда в комнату вошла Шизука с лампой в руках.
– Вот, нашла на кухне, – сообщила она. – К счастью, огонь в плите еще горит. Рис и ячмень готовятся. Кондо послал людей в деревню за неотложными покупками. Вернулась прислуга.
– С ними должна быть наша сестра, – сказала Аи с облегченным вздохом.
– Да, она принесла охапку трав и грибов и настаивает, чтобы их приготовили.
Аи залилась румянцем.
– Сестренка совсем одичала, – объяснила она.
– Я хочу поговорить с ней, – сказала Каэдэ. – Потом проводишь меня к отцу.
Аи вышла – из кухни послышались короткие пререкания – и вернулась с девятилетней девочкой.
– Это наша старшая сестра, Каэдэ. Она покинула дом, когда ты была еще малышкой, – сказала Аи Хане и подтолкнула ее вперед. – Поздоровайся с сестрой.
– Добро пожаловать домой, – прошептала Хана, упала на колени и поклонилась Каэдэ.
Каэдэ наклонилась, взяла девочку за руки и подняла. Затем вгляделась в ее лицо.
– Я была младше тебя, когда уехала из дома, – сказала она, изучая ясные глаза, по‑детски округлую фигуру.
– Девочка похожа на вас, госпожа, – отметила Шизука.
– Надеюсь, она будет счастливей меня, – ответила Каэдэ, привлекла к себе Хану и обняла ее.
Хрупкое тело задрожало, и Каэдэ поняла, что девочка плачет.
– Мама! Я хочу к маме!
Глаза Каэдэ наполнились слезами.
– Тише, Хана, успокойся, сестренка, – попыталась утихомирить ее Аи. – Прости, – обратилась она к Каэдэ. – Девочка до сих пор переживает. Ее никто не учил, как вести себя.
Она научится, подумала Каэдэ, как и я. Научится не показывать свои чувства, поймет, что жизнь состоит из страданий и потерь, она будет плакать, когда никто не видит, или не заплачет вообще.
– Идем, – сказала Шизука, взяв Хану за руку. – Покажешь мне, как готовить грибы. Таких я никогда еще не видела.
Они переглянулись с Каэдэ, и Шизука радушно и бодро улыбнулась.
– Какая приятная женщина, – отметила Аи, когда они ушли. – Она давно с тобой?
– Мы встретились несколько месяцев назад, незадолго до того, как я покинула замок Ногучи, – ответила Каэдэ.
Сестры надолго замолчали. Дождь усилился, с крыши словно спадали завесы из стальных стрел. Уже почти стемнело. Я не могу сказать Аи, что Шизуку подослал ко мне сам господин Араи, что она участник заговора Племени против Йоды, думала Каэдэ. Аи слишком юна, она никогда не покидала владений семьи Ширакава и ничего не знает о мире.
– Полагаю, нам следует пойти к отцу, – сказала Аи.
В это мгновение из дальнего утла дома послышался громкий крик:
– Аи! Аямэ! – Кто‑то приближался, не переставая жаловаться: – Ах, они все ушли и оставили меня одного. Эти недостойные женщины!
Он вошел в комнату и замер, увидев Каэдэ.
– Кто здесь? К нам пожаловали гости? Кто приехал в столь поздний час, несмотря на дождь?
Аи встала и подошла к отцу:
– Это Каэдэ, ваша старшая дочь. Она вернулась домой.
– Каэдэ?
Он шагнул вперед. Каэдэ с почтением поклонилась, коснувшись лбом пола.
Аи помогла отцу опуститься. Он встал на колени перед Каэдэ.
– Поднимись, поднимись, – нетерпеливо велел он. – Пусть мы увидим худшее друг в друге.
– Отец? – спросила она, поднимая голову.
– Я падший человек, – сказал он. – Мне предстояло умереть. А я живу. Я пуст, живой покойник. Посмотри на меня, дочь.
Ужасная перемена в самом деле обезобразила отца. Он всегда отличался сдержанностью и чувством собственного достоинства. Теперь от него осталась лишь тень. От виска к левому уху шел едва затянувшийся шрам, вокруг раны были сбриты волосы. Облик его вызывал жалость: босой, в изорванном платье, с многодневной щетиной на лице отец не походил на самого себя.
– Что с вами случилось? – спросила Каэдэ, пытаясь сдержать гнев.
Она вернулась спустя восемь лет в поисках убежища в утраченный дом своего детства, а он оказался почти разрушенным.
Отец устало отмахнулся:
– Какая разница? Все пропало, все уничтожено. Твое возвращение – это последний удар. Что сталось с твоей женитьбой и с господином Отори? Только не говори мне, что он мертв.
– Не по моей вине, – с горечью ответила Каэдэ. – Его убил Йода.
Отец сжал губы и побледнел.
– До нас не доходит никаких вестей.
– Йода тоже погиб, – продолжила она. – Араи взял Инуяму. Клан Тогана свергнут.
Отец заметно встревожился при упоминании имени Араи.
– Подлый предатель, – пробормотал он, уставившись в темноту, словно там собрались духи. – Араи нанес поражение Йоде? – После паузы он продолжил: – Кажется, я снова оказался на стороне проигравших. Моя семья проклята. Впервые я радуюсь, что у меня нет сына‑наследника. Клан Ширакава сгинет с лица земли, и никто не пожалеет об этом.
– У вас есть три дочери! – резко возразила Каэдэ.
– Моя старшая дочь тоже проклята, она приносит смерть любому мужчине, кто с ней свяжется!
– Господин Отори стал жертвой заговора. Мой брак устроили для того, чтоб заманить его в Инуяму в руки Йоды.
По крыше дома непрерывно барабанил дождь. Молча вошла Шизука с лампами, поставила их на пол и опустилась на колени рядом с Каэдэ. Я должна держать себя в руках, подумала Каэдэ. Нельзя говорить правду.
– Так ты вышла замуж или нет? – озадаченно спросил отец.
Сердце неистово забилось. Каэдэ никогда не лгала отцу. Теперь она не могла открыть рта. Она склонила голову, словно поверженная горем.
– Можно я расскажу, господин Ширакава? – прошептала Шизука.
– Кто это? – спросил он у Каэдэ.
– Моя служанка. Она приехала ко мне в замок Ногучи.
Он кивнул Шизуке:
– Что вы хотите мне поведать?
– Госпожа Ширакава и господин Отори тайно венчались в Тераяме, – тихо произнесла Шизука. – Ваша родственница выступала свидетельницей, но она погибла в Инуяме вместе с дочерью.
– Маруямы Наоми нет в живых? Дела оборачиваются все хуже и хуже. Теперь владения унаследует семья ее приемной дочери. Мы будем вынуждены отдать в придачу Ширакаву.
– Я ее наследница, – сказала Каэдэ. – Маруяма составила завещание в мою пользу.
Отец безрадостно рассмеялся:
– Право на владение поместьями оспаривается уже много лет. Муж – кузен Йоды, его поддерживает клан Тогана и многие из клана Сейшу. Ты напрасно рассчитываешь, что они уступят имения.
Каэдэ скорей почувствовала, чем услышала, как за спиной беспокойно зашевелилась Шизука.
– Тем не менее я намерена попытаться.
– Тебе придется сражаться за наследство, – презрительно бросил он.
– Тогда я буду сражаться.
Некоторое время они сидели молча в темной комнате. Тишину нарушал лишь нескончаемый дождь.
– У нас осталось мало людей, – сказал отец с горечью в голосе. – Помогут ли тебе Отори? Полагаю, тебе нужно снова вступить в брак. Они выдвинули кандидатуру?
– Пока рано думать о женитьбе. Срок траура еще не подошел к концу, – ответила Каэдэ и глубоко вздохнула. – У меня, кажется, будет ребенок.
Отец снова обратил на нее взор, пробившийся сквозь мрак.
– Шигеру даровал тебе дитя?
Она кивнула, не смея произнести ни слова.
– Прекрасная новость, – сказал он, вдруг не к месту повеселев. – Надо это отпраздновать! Человек может умереть, но семя его живет. Настоящее счастье!
Если раньше разговор велся полушепотом, то теперь отец кричал на диво громко:
– Аямэ!
Каэдэ невольно вздрогнула. Она с испугом поняла, что разум отца расстроен и находится на грани помутнения. Каэдэ постаралась отбросить страх. До сих пор ей верили, а потом будь что будет.
Вошла служанка Аямэ и опустилась на колени перед Каэдэ.
– Добро пожаловать домой, госпожа. Простите нас за столь печальный прием.
Каэдэ встала и помогла подняться Аямэ. Они обнялись. Только теперь Каэдэ заметила, как постарела ее верная служанка. И все же девушка ощутила родной запах, знакомый с детства.
– Принеси вина, – приказал отец. – Я хочу выпить за внука.
Каэдэ задрожала от страха, словно называя ребенка чужим именем, она предопределила его жизненный путь.
– Пока еще рано, – тихо произнесла она. – Не стоит праздновать.
– Каэдэ! – как в детстве, по имени окликнула госпожу Аямэ. – Не говори так, не искушай судьбу.
– Принеси вина, – громко повторил отец. – И закрой ставни. Почему мы сидим в холоде?
Аямэ направилась к веранде, но тут послышались шаги и раздался голос Кондо:
– Госпожа Отори!
Шизука подошла к двери.
– Пусть войдет, – сказала Каэдэ.
Кондо ступил на деревянный пол и опустился на колени у входа. Каэдэ заметила, как он мельком оглядел помещение, вмиг оценив планировку дома и его обитателей. Кондо обратился к ней, не к отцу.
Нам удалось раздобыть в деревне немного провизии. Я отобрал людей, как вы просили. Молодой человек по имени Амано Тензо обещал позаботиться о лошадях. Я прослежу, чтобы солдаты поужинали, и поставлю на ночь стражу.
– Спасибо. Поговорим утром.
Кондо поклонился и молча вышел.
– Кто это? – потребовал ответа отец. – Почему он не обратился ко мне и не спросил моего мнения и позволения?
– Кондо служит мне, – сообщила Каэдэ.
– Если это один из людей Араи, то я не потерплю его в моем доме.
– Я же сказала, он служит мне. – Каэдэ теряла терпение. – Мы заключили союз с господином Араи. Он контролирует большую часть Трех Стран. Он наш правитель. Вы должны смириться с этим, отец. Йода погиб, и все изменилось.
– Значит ли это, что дочерям теперь дозволено дерзить отцу?
– Аямэ, – позвала Каэдэ служанку. – Проводи отца в комнату. Сегодня он будет ужинать у себя.
Каэдэ не стала выслушивать протесты и впервые в жизни повысила на него голос:
– Отец, я устала. Поговорим утром.
Аямэ взглянула на нее так, что Каэдэ отвернулась.
– Делай, что я велю, – хладнокровно приказала она, и служанка послушно увела отца.
– Вам следует перекусить, госпожа, – сказала Шизука. – Садитесь, я принесу ужин.
– Проследи, чтобы всех накормили, – ответила Каэдэ. – И закрой ставни.
Потом она долго лежала, вслушиваясь в шум дождя. Домашние и солдаты разместились под кровом. Все были накормлены, хоть и скудно, и, если верить Кондо, находились в безопасности. Каэдэ вспоминала события дня, думала о проблемах, которые надо решить: об отце, о Хане, о запущенном имении Ширакава, о домене Маруяма. Как же потребовать и сохранить то, что принадлежит ей по праву? Как жаль, что она не родилась мужчиной. Ради сына отец сделал бы все что угодно.
Каэдэ знала, что обладает неженской жестокостью. В замке Ногучи она, не задумываясь, заколола ножом стражника, а Йоду убила намеренно. Каэдэ решила, что никому не позволит раздавить себя, и приготовилась сражаться до конца. Она вспомнила госпожу Маруяму. К сожалению, мне не довелось узнать вас лучше, думала Каэдэ. Я не успела многому научиться. Простите, что причинила вам боль. Если бы только я могла быть с вами откровенной. Каэдэ словно увидела перед собой красивое лицо, услышала ее голос: Вверяю тебе мои земли и мой народ. Заботься о них.
Я позабочусь, пообещала она. И не подведу вас.
Каэдэ страдала от нехватки знаний, но это можно исправить. Она твердо решила научиться управлять имением, общаться с земледельцами, командовать воинами и вести их в бой – всему, что продолжатель рода постигает с рождения.
Отцу придется помочь мне, думала она. Довольно ему думать только о собственных несчастьях.
Ее вдруг охватил страх или стыд или и то и другое. Во что она ввязывается? По силам ли ей это? Может, она околдована или проклята? Наверняка ни одна женщина еще не мыслила, как она. Кроме госпожи Маруямы. Беспрестанно повторяя свое обещание родственнице, Каэдэ наконец заснула.
Утром она попрощалась с людьми Араи, велев им не задерживаться. Они с радостью отправились в путь, рассчитывая присоединиться к военным действиям в Восточном Крае до наступления зимы. Каэдэ с облегчением рассталась с отрядом Араи, ведь прокормить такую ораву здоровых мужчин – нелегкое дело. Потом она распорядилась привести в порядок сад и заняться уборкой дома. Покраснев от стыда, Аямэ призналась, что у них нет денег, чтобы заплатить работникам. Почти все фамильные драгоценности и сбережения клана Ширакава пропали.
– Придется взяться за дело самим, – сказала Каэдэ, и когда работа начала спориться, отправилась в сопровождении Кондо на конюшню.
Восторженный молодой человек с почтением приветствовал хозяйку дома. Амано Тензо когда‑то приезжал с отцом в замок Ногучи. Теперь ему было около двадцати, но Каэдэ знала его еще ребенком.
– Хороший конь, – сказал он, выводя и седлая Раку.
– Это подарок сына господина Отори, – ответила она, гладя коня по гриве.
Амано засиял лучезарной улыбкой:
– Лошади из конюшен клана Отори славятся выносливостью и прекрасным чутьем. Говорят, они способны без устали скакать по затопленным лугам, и сам речной дух им покровительствует. С вашего позволения, мы отведем коня к нашим кобылам, чтобы в следующем году появились жеребята.
Каэдэ пришлись по сердцу его прямодушие и словоохотливость. По сравнению с остальной территорией, конюшня находилась в наилучшем состоянии, хотя помимо Раку, гнедого жеребца Амано и четырех коней команды Длиннорукого, в ней оставались только три боевые лошади, уже старые, а одна даже хромая. Навес крыши украшали черепа коней, ветер свистел сквозь пустые глазницы. Каэдэ знала, что существует обычай таким странным способом защищать и успокаивать животных, но ныне мертвых оказалось больше, чем живых.
– Да, очень скоро нам понадобятся лошади, – сказала она. – Сколько у нас кобыл?
– Всего три.
– Можно купить еще до зимы?
Амано приуныл:
– Война, голод… нынешний год принес много бедствий для Ширакавы.
– Я хочу осмотреть имение, – заявила она. – Поехали вместе.
Раку поднял голову и навострил уши. Казалось, он всматривается и вслушивается. Жеребец радостно заржал, когда приблизилась Каэдэ, но продолжал глядеть вдаль.
– Полагаю, он скучает по хозяину, – отметил Амано. – Пусть это вас не беспокоит. Он приживется у нас и справится с тоской.
Каэдэ похлопала по светло‑серой гриве. «Мне тоже его не хватает, – прошептала она. – Справимся ли мы с тоской?» Каэдэ почувствовала, как укрепляется связь между ней и конем.
Она провела в седле все утро, исследуя окрестности в компании Кондо и Амано. Спустя несколько Дней служанки со слезами радости на глазах встречали у дверей дома Шойи Киеси, первого вассала отца. Шойи был тяжело ранен в бою, и все полагали, что он умер. Он прекрасно знал имение, деревни и местных крестьян. Каэдэ сразу смекнула, что может почерпнуть от него множество важных сведений. Сначала Шойи посмеивался над ней, находя странным и забавным, что подобные вещи интересуют девушку, однако его удивило, как быстро она запоминает и схватывает суть дела. Он согласился обсуждать с ней хозяйственные проблемы. Каэдэ никогда не забывала, что Шойи не одобряет ее действий, и все же доверяла ему.
Отец почти не интересовался повседневными делами по управлению имением, и Каэдэ оставалось только сетовать на его легкомысленность и равнодушие. Он целыми днями читал и писал в своих комнатах. Каэдэ каждый вечер заходила в покои отца и терпеливо наблюдала за ним. Он часами вглядывался в сад, где без устали работали служанки, и молчал, лишь иногда бурча что‑то себе под нос и жалуясь на судьбу.
Каэдэ умоляла отца поделиться своими знаниями:
– Относись ко мне, как к сыну.
Но он не воспринимал просьбы всерьез:
– Жена должна быть послушной и по возможности красивой. Мужчины не любят чересчур умных женщин.
– Никому не помешает толковый собеседник, – возражала Каэдэ.
– Мужчины не разговаривают с женами, они разговаривают друг с другом, – отвечал отец. – В любом случае, у тебя нет супруга. Ты нашла бы себе лучшее применение, если бы снова вышла замуж.
– Мне не выйти замуж, – убеждала она. – Поэтому я должна учиться. Все обязанности хозяина дома мне придется выполнять самой.
– Ты, несомненно, выйдешь замуж, – пресек разговор он. – Кто‑нибудь устроит брак.
К счастью, сам отец и не думал заняться этим.
Она продолжала приходить каждый день, опускалась на колени, когда он готовил чернила и брал кисточки. Каэдэ наблюдала за каждым штрихом. Она умела читать и писать гладкой скорописью, которой обучали всех девочек, но отец использовал мужской почерк, и очертания иероглифов напоминали прочные и непреодолимые тюремные решетки.
Каэдэ терпеливо наблюдала, и наступил день, когда он дал ей в руки кисть и велел написать иероглифы для слов «мужчина», «женщина» и «ребенок».
Каэдэ была от природы левшой и взяла кисть в левую руку, но, заметив, как нахмурился отец, переложила ее в правую. В результате пришлось прилагать больше усилий. Она писала смело, копируя движения кисти отца. Он долго смотрел на ее произведение.
– Ты пишешь как мужчина, – сделал он вывод.
– Представь, что я и есть мужчина. – Каэдэ почувствовала на себе его взгляд и подняла глаза.
Отец взирал на дочь, будто на незнакомку, чужеземную гостью, которая встревожила и одновременно очаровала его.
– Любопытно проверить, – сказал он, – способны ли девушки к учебе. Ведь у меня нет и уже не будет сына…
Господин Ширакава замолчал и устремил пустой взор вдаль. Впервые он упомянул, хоть и косвенно, о смерти жены.
С того момента он учил Каэдэ всему, что полагается знать образованному юноше. Аямэ отчаянно порицала затею, как почти все в доме, включая Шойи, но Каэдэ не обращала на них внимания. Она быстро впитывала знания, которые нередко приносили огорчение.
– Отец рассказывает мне, почему миром правят мужчины, – жаловалась она Шизуке. – Каждое писание, каждый закон утверждает и оправдывает их превосходство.
– Так устроен мир, – ответила Шизука.
Той ночью они лежали рядом и перешептывались. Аи, Хана и остальные женщины спали в соседней комнате. Ночь была спокойной и холодной.
– Не все так считают. Может, есть другие страны, где люди мыслят иначе. Даже здесь находятся такие, кто смеет думать по‑другому. К примеру, госпожа Маруяма… – Голос Каэдэ стал еще тише. – Потаенные…
– Что ты знаешь о Потаенных? – рассмеялась Шизука.
– Ты сама рассказывала давно, когда только пришла в замок Ногучи. Потаенные верят, что Бог создал всех людей равными. Тогда я подумала, что и ты, и они, вероятно, сумасшедшие. Но теперь, когда я узнала, что даже Просветленный плохо отзывается о женщинах – по крайней мере так утверждают монахи и священники, – я уже сомневаюсь в своей правоте.
– Чего же ты хотела? – спросила Шизука. – Историю, священные тексты и даже стихи пишут мужчины. Нам не под силу изменить этот мир. Остается лишь научиться выживать в нем.
– Среди женщин тоже есть писатели, – возразила Каэдэ. – Я слышала несколько рассказов в замке Ногучи. Но отец запрещает мне их читать, они якобы совратят мой ум.
Иногда Каэдэ казалось, что отец специально подбирает такие сочинения, в которых авторы жестко оценивают женщин, хотя не исключено, что других просто нет. В особенности ей не нравился Кун‑Фу‑цзы, вызывавший неизменное восхищение отца. В тот вечер, когда прибыл гость, она как раз записывала мысли мудреца под диктовку.
Погода резко изменилась. Влажный воздух пропитался холодом. Над долинами повис туман, смешанный с дымом костров. В саду от влаги поникли тяжелые головки хризантем. Последние недели служанки шили зимнюю одежду, и Каэдэ с благодарностью приняла стеганое нижнее белье, которое теперь носила под платьем. Приходилось много сидеть и писать, а в холодной комнате быстро замерзали руки и ноги. Скоро придет время устанавливать жаровни… Каэдэ с тревогой ожидала наступления зимы, к холодам дом был еще не готов.
К двери подбежала Аямэ и с тревогой произнесла:
– Прибыл господин Фудзивара.
– Я оставлю вас, – сказала Каэдэ, положила кисточку и встала.
– Нет, не уходи. Соседу будет интересно познакомиться с тобой. Несомненно, он приехал узнать новости из Восточного Края.
Отец отворил дверь и вышел поприветствовать гостя. Он обернулся, позвал Каэдэ, а затем опустился на колени.
Двор был полон всадников и слуг. Господин Фудзивара выходил из паланкина, стоявшего рядом с большим плоским камнем. Насколько Каэдэ помнила, камень установили в саду именно для этой цели. Она надеялась, что гости догадались захватить с собой съестные припасы, но удивилась тому, что кто‑то добровольно выбирает перемещение в паланкине. Вслед за отцом Каэдэ опустилась на колени. Один из слуг расстегнул сандалии господина Фудзивары, и тот ступил в дом.
Каэдэ успела взглянуть на него, прежде чем вежливо опустила глаза. Высокий и стройный, с правильными чертами бледного лица, гость производил приятное впечатление. Каэдэ обратила внимание на элегантную одежду, сшитую из изысканной ткани неброских цветов. От него исходил привлекательный аромат благовоний, свидетельствующий о смелости и оригинальности. Фудзивара грациозно ответил на поклон отца и произнес замысловатую приветственную фразу.
Гость прошел мимо недвижно сидевшей девушки, и она вновь ощутила исходящее от него благоухание.
– Моя старшая дочь, – непринужденно заметил отец, следуя за гостем внутрь. – Отори Каэдэ.
– Госпожа Отори? – переспросил Фудзивара. – Я хотел бы увидеть ее.
– Подойди к нам, дочь, – нетерпеливо позвал отец.
– Господин Фудзивара, – робко пробормотала Каэдэ.
– Она прекрасна, – отметил дворянин. – Разрешите познакомиться поближе.
Каэдэ подняла глаза и встретилась с ним взглядом.
– Прелесть.
В прищуренных оценивающих глазах светилось восхищение, а не вожделение. Это удивило Каэдэ, и она улыбнулась, едва заметно, но неосторожно. Он в равной степени изумился, и строгая линия губ смягчилась.
– Извините за нескромность, – сказал Фудзивара и перевел взгляд на принадлежности для письма и свитки. Любопытство взяло верх. Он удивленно поднял бровь: – Урок?
– Ничего особенного, – смущенно ответил господин Ширакава. – Девичья шалость. Вы сочтете меня потворствующим отцом.
– Напротив, я очарован. – Фудзивара поднял страницу с записями Каэдэ. – Вы позволите?
– Да, конечно, – сказал отец.
– Какой превосходный почерк. Трудно поверить, что он принадлежит девушке.
Каэдэ залилась румянцем. Слова гостя вновь напомнили, насколько дерзко лезть в мужские дела.
– Вам по душе Кун‑Фу‑цзы? – напрямую обратился к ней господин Фудзивара.
– Боюсь, мое отношение к нему противоречиво, – ответила она и смутилась еще сильнее. – На мой взгляд, Кун‑Фу‑цзы слишком строг.
– Дочка, – запротестовал отец, но губы Фудзивары вновь сложились в нечто похожее на улыбку.
– Древний мудрец не мог предвидеть, что вы с ним так близко познакомитесь, – беспечно отметил гость. – Полагаю, вы недавно приехали из Инуямы. Должен признаться, мой визит отчасти связан с желанием узнать новости о последних событиях.
– Я приехала около месяца назад, – поправила Каэдэ. – И не совсем из Инуямы, а из Тераямы, где похоронен господин Отори.
– Ваш муж? Я не знал. Приношу мои соболезнования.
Фудзивара окинул взглядом ее фигуру. Он все подмечает, подумала Каэдэ. Просто пожирает меня.
– Йода велел убить моего мужа, – тихо сказала она. – И в результате сам пал от руки Отори.
Фудзивара еще раз выразил искреннее сочувствие, а Каэдэ вкратце рассказала об Араи и о положении дел в Инуяме. За формально любезными фразами Каэдэ ощутила настоятельное желание услышать больше подробностей. Это несколько обеспокоило ее и в то же время пришлось по душе. Что бы она ни сказала, Фудзивара выражал неподдельное изумление. Девушке льстил такой откровенный интерес к ее особе.
– Изменник Араи когда‑то присягал на верность Ногучи, – вмешался отец, вспомнив старую обиду. – После его предательства мне пришлось сражаться с кланом Сейшу на собственной территории, а некоторые из них – мои родственники. Меня обманули и задавили численно.
– Отец! – попыталась остановить его Каэдэ. – Господину Фудзиваре это не интересно, и чем реже мы будем вспоминать о позоре, тем лучше.
Гость попытался разрядить обстановку:
– Насколько мне известно, господин Ширакава был ранен в бою.
– Меня слегка задело, – ответил он. – Я призывал смерть и хотел покончить с жизнью, но дочери не отпускают меня.
Каэдэ не могла больше слышать жалоб отца. К счастью, разговор прервала Аямэ. Служанка принесла чай и небольшие кусочки сладкой бобовой халвы. Каэдэ подала угощенье и удалилась, чтобы не мешать беседе. Фудзивара проводил ее взглядом. Каэдэ надеялась, что сможет перемолвиться с ним словом без присутствия отца.
Она не решалась назначить встречу сама, но надеялась отыскать способ осуществить свое желание. Несколькими днями позже отец сказал, что пришло послание от господина Фудзивары, который приглашает Каэдэ погостить и осмотреть его коллекцию картин и сокровищ.
– Тебе удалось заинтересовать Фудзивару, – сказал он не без удивления.
Довольная, хотя и встревоженная, Каэдэ передала через Шизуку распоряжение Амано седлать Раку и сопровождать ее в резиденцию господина Фудзивары, находящуюся на расстоянии часа езды.
– Вы должны ехать в паланкине, – настойчиво посоветовала Шизука.
– Почему?
– Господин Фудзивара служил при дворе. Он человек благородных кровей, а вы собираетесь явиться к нему верхом на коне, словно бравый вояка. – Шизука старалась выглядеть очень серьезной, потом не выдержала и рассмеялась: – Если бы вы были юношей и прискакали на Раку, он бы вас никуда не отпустил! Однако вам необходимо произвести хорошее впечатление. Женщина должна подать себя правильно. – Шизука с сомнением посмотрела на Каэдэ. – Боюсь, вы покажетесь ему слишком высокой.
– Господин Фудзивара признался, что считает меня красивой, – обиженно ответила Каэдэ.
– Нужно стремиться к тому, чтобы мужчина находил вас безупречной вроде старинной керамики или картины Сэссю. Тогда он постарается заполучить вас в свою коллекцию.
– Я не хочу быть частью чьей‑то коллекции, – воскликнула Каэдэ.
– А чего вы хотите? – отбросив шутки, спросила Шизука.
– Я хочу возродить мои земли и получить то, что принадлежит мне по праву, – таким же тоном произнесла Каэдэ. – Для этого нужно добиться всей полноты власти.
– В одиночку с такой задачей не справиться, – ответила Шизука. – Хорошо бы привлечь в союзники господина Фудзивару, но вам необходимо показать себя с лучшей стороны. Пошлите гонца, пусть передаст, что вам приснился дурной сон, и нынешний день не благоприятствует визитам. Пообещайте приехать послезавтра. Мы выиграем время.
Гонец отправился в дорогу, а Каэдэ отдала себя в распоряжение Шизуки. Первым делом Шизука вымыла девушке волосы, выщипала брови, очистила кожу лица с помощью отрубей, умастила тело благовониями и сполоснула снова. Затем она просмотрела все платья в доме и выбрала из гардероба покойной матери нарядное облачение, хотя и не новое, но пошитое из качественной ткани. Цвета одежды – серый, как на голубином крыле, и розовый, как у клевера, – подчеркивали мрамор кожи Каэдэ и иссиня‑черные блики на волосах.
– Вы, конечно, достаточно хороши, чтобы привлечь внимание господина Фудзивары, – отметила Шизука. – Но важно еще и заинтриговать его. Не рассказывайте слишком много. Полагаю, он относится к тому типу мужчин, которые питают слабость к тайнам. Попробуйте поделиться с ним кое‑какими секретами, и, уверяю вас, господин Фудзивара будет покорен.
Ударили первые морозы, ночью стало очень холодно, но днем светило яркое солнце. Окружавшие дом горы пестрили кленами и сумахом, алеющими, словно пламя на фоне темно‑зеленых кедров и голубого неба. Каэдэ вышла из паланкина в саду резиденции Фудзивары. Беременность обострила восприятие девушки, и ее глубоко тронула царившая вокруг красота. Неуловимому мгновению мирной осени предстояло неминуемо исчезнуть, растаять под сильными ветрами, что, завывая, приносят грозы с гор.
Дом был просторней, чем в имении Ширакава, и лучше обустроен. В саду струилась вода, журча по древним камням и впадая в пруды, где лениво плавали золотые и красные карпы. Казалось, сад тянулся бескрайне, до самых гор; вдалеке, вторя эхом ручью, шумел водопад. В безоблачном небе парили могучие орлы.
На пороге Каэдэ встретил приветливый юноша. Он провел ее через широкую веранду в гостиную, где уже ждал господин Фудзивара. Девушка ступила внутрь и опустилась на колени, коснувшись лбом пола. Циновка была свежей и новой, бледно‑зеленого цвета, с едва уловимым запахом.
Шизука осталась ждать на веранде. В комнате стояла тишина. Каэдэ чувствовала, что ее изучают, и ждала, когда заговорит хозяин. Она попыталась запомнить как можно больше деталей обстановки. К великому облегчению, он наконец обратился к ней с вежливым приветствием.
– Я очень доволен, что вы нашли время посетить мой дом, – сказал господин Фудзивара, и они обменялись любезностями.
Хозяин поместья изъяснялся столь витиевато и образно, что девушке иногда приходилось только догадываться о значении слов. Каэдэ отвечала мягким грудным голосом. Она старалась меньше говорить, надеясь, что он найдет ее загадочной, а не скучной.
Вернулся молодой человек с чайными принадлежностями, и господин Фудзивара собственноручно заварил чай, насыпав зеленый порошок в пенящуюся жидкость. Чашки были шершавые, розово‑коричневые, приятные глазу и на ощупь. Каэдэ с восхищением вертела в руках свою чашку.
– Посуда из Хаги, – сказал он. – Из родного города господина Отори. Мои любимые из всей чайной утвари. – После паузы Фудзивара спросил: – Вы туда поедете?
Конечно, следует поехать, мелькнуло у Каэдэ. Если он, в самом деле, был моим мужем, и я ношу его ребенка, я должна навестить его дом и семью.
– Я не могу, – просто ответила она, подняв взгляд.
Как всегда при воспоминании о смерти Шигеру и роли, которую она сыграла в отмщении, нахлынули слезы, затуманили взгляд.
– Всегда находятся причины, – уклончиво сказал он. – Взять мою ситуацию. Мой сын и могила жены находятся в столице. Вы, вероятно, не слышали об этом, но меня попросили покинуть двор. Мои писания пришлись не по вкусу императору. После того как меня сослали, город дважды сотрясало землетрясение, разразилось несколько пожаров. Многие решили, что небеса прогневались из‑за несправедливого изгнания безобидного ученого. Приносились молитвы, меня слезно просили вернуться, но пока меня устраивает жизнь здесь, и есть причины, чтобы не повиноваться сразу, хотя, конечно, в конце концов, придется прийти к согласию.
– Господина Шигеру почитают как божество, – сказала она. – Сотни людей каждый день приходят помолиться к его усыпальнице в Тераяме.
– Господин Шигеру, увы, мертв, а я все же живой. Мне еще рано превращаться в бога.
Он поведал ей сокровенное о себе, и теперь Каэдэ чувствовала, что должна ответить тем же.
– Родственники Шигеру желали ему смерти, – заявила она. – Поэтому я отказалась от поездки в столицу.
– Я мало знаю о клане Отори, – признался он, – если не считать превосходных керамических изделий, которые производят в Хаги. Члены семейства Отори пользуются репутацией людей замкнутых и скрытных. Думаю, это их право. Говорят, предки клана неким образом связаны с императорской семьей. – Его веселый, даже немного шутливый тон вдруг резко сменился, словно на него нахлынули новые чувства, как бывало уже не раз. – Простите, если проявляю излишнее любопытство, но как погиб господин Шигеру?
Каэдэ почти ни с кем не делилась воспоминаниями о трагических событиях в Инуяме, ей давно хотелось излить душу. Когда Фудзивара напрямую заговорил об этом, Каэдэ вновь ощутила его искреннее желание узнать о том, что ей пришлось пережить.
– Я не могу говорить об этом, – тихо сказала она. Каэдэ решила не торопиться с откровениями – пусть он помучится догадками. – Мне слишком больно.
Фудзивара опустил глаза на чашку в руке. Каэдэ представился момент изучить его: скулы – словно изваяние из камня, чувственный рот, длинные тонкие пальцы. Он поставил чашку на циновку и посмотрел на Каэдэ. Она задержала на секунду взгляд, подождала, пока упадет слеза, и отвела свои очи.
– Возможно, потом… – едва слышно произнесла она.
Они сидели пару минут молча, недвижно.
– Вы заинтриговали меня, – наконец сказал он. – Это удается немногим женщинам. Позвольте показать вам мой скромный дом, небольшую коллекцию.
Она поставила чашку на пол и грациозно встала. Фудзивара наблюдал за каждым ее движением, но без хищнической страсти, как другие мужчины. Каэдэ поняла, что имела в виду Шизука. Если этот благородный человек будет покорен, то он захочет присоединить ее к своей коллекции. Какую цену он готов за это заплатить, и что она в праве требовать?
Шизука поклонилась до пола, когда они проходили мимо, и из тени снова появился молодой человек. Каэдэ еще раз обратила внимание на его тонкие кости и девичью хрупкость.
– Мамору, – сказал Фудзивара, – госпожа Отори великодушно согласилась взглянуть на наши скромные произведения искусства. Пойдем с нами.
Молодой человек поклонился, и Фудзивара добавил:
– Учись у нее и наблюдай. Она совершенна.
Каэдэ последовала за ними в ту часть здания, где находились двор и сцена.
– Мамору – актер, – пояснил Фудзивара. – Он исполняет женские роли. Мне нравится ставить драмы в этом тихом месте.
В зале оказалось не просторно, но изысканно. Гладкие деревянные колонны подпирали резную крышу, за ними на стене была нарисована ветвистая сосна.
– Вы должны приехать на представление, – сказал господин. – Скоро мы приступим к репетиции «Ацумори». Ждем прибытия нашего флейтиста. Но до этого мы покажем «Сукновальню». Мамору может многому у вас научиться, и мне бы хотелось услышать ваше мнение о его игре.
Каэдэ промолчала, и он продолжил:
– Вы знакомы с драмой?
– Я видела несколько пьес еще в замке Ногучи, – ответила она. – Но мне мало известно об этом искусстве.
– Ваш отец сказал, что вы были заложницей у Ногучи.
– С семилетнего возраста.
– Какую любопытную жизнь ведут женщины, – отметил Фудзивара, и девушке стало не по себе.
Из театра они прошли в другую приемную, дверь из которой вела в небольшой сад, освещенный солнечными лучами. Однако солнце уже спустилось низко к горизонту. Скоро оно скроется за вершинами гор, и долину покроют зубчатые тени. Каэдэ поежилась от холода.
– Принеси жаровню, – распорядился Фудзивара. – Госпожа Отори замерзла.
Мамору сразу же исчез и вернулся с пожилым слугой, который нес небольшую жаровню с раскаленными углями.
– Садитесь рядом, – сказал Фудзивара. – В это время года недолго заболеть.
Не произнося ни слова, Мамору снова покинул комнату, все его движения были грациозны, почтительны и бесшумны. Вернулся он с сундучком из адамова дерева, который осторожно опустил на пол. Он выходил еще три раза и уставил пол коробочками и сундуками, изготовленными из разных пород древесины: дзельква, кипарис, вишня. По цвету и кольцам искусно полированных изделий можно было судить о возрасте деревьев, о склоне, на котором они произрастали, о временах года, жарких и холодных, о дожде и ветре, что их обдували и поливали.
Фудзивара открывал шкатулки одну за другой. Внутри лежали предметы, обернутые в несколько слоев ткани. Материя была красива сама по себе, хотя, очевидно, очень стара – тончайший шелк нежных тонов. Однако то, что она под собой скрывала, превзошло все ожидания Каэдэ. Разворачивая каждое сокровище, господин клал его перед девушкой на пол и просил взять его в руки, приложить к губам или бровям, поскольку ощущение от его прикосновения и запах не менее важны, чем вид. Он аккуратно заворачивал, каждый предмет перед тем, как показать следующий.
– Я редко их достаю, – сказал он с любовью в голосе. – Они обесцениваются с каждым недостойным взглядом. Снимать ткани – уже приятно. А разделить удовольствие с человеком, чей взор обогащает красоту этих шедевров, – одно из великих и редчайших наслаждений.
Каэдэ молчала, она ничего не знала о стоимости и происхождении находящихся перед ней предметов: чашка той же розово‑коричневой керамики, хрупкая и прочная одновременно, нефритовая фигурка Просветленного, сидящего в цветке лотоса, золотая лакированная шкатулка, простая и в то же время замысловатая. Каэдэ просто смотрела, и ей казалось, что красивые вещи имеют глаза и наблюдают за ней.
Мамору не остался разглядывать сокровища, но спустя долгое время, а для Каэдэ время словно остановилось, он вернулся с большой плоской коробкой. Фудзивара достал картину – зимний пейзаж с двумя черными воронами на снегу на переднем плане.
– Сэссю, – прошептала Каэдэ, впервые открыв рот.
– Не совсем Сэссю, а один из его учителей, – поправил он. – Говорят, ребенок ничему не может научить родителей, но в случае с Сэссю надо признать, что ученик превзошел учителя.
– Разве не говорят, что голубизна краски глубже, чем голубизна цветка? – спросила она.
– Полагаю, вы согласны с этим высказыванием.
– Если ни ребенок, ни ученик не станет еще мудрее, то никогда ничего не изменится.
– И многие будут этим очень довольны!
– Только те, у кого есть власть, – сказала Каэдэ. – Они цепляются за свое право властвовать, а Другие смотрят на них и желают того же самого. Амбиции составляют суть всех мужчин, поэтому они жаждут перемен. Молодые свергают старых.
– А у женщин есть амбиции?
– Их никто не удосуживается спросить, – Взгляд Каэдэ вернулся к картине. – Два ворона, селезень и утка, олень и лань – их всегда рисуют вместе, всегда парами.
– Так задумано природой, – сказал Фудзивара. – Это один из пяти принципов учения Кун‑Фу‑цзы.
– И единственный для женщин. Он видит в нас только жен.
– Для этого женщина и предназначена.
– Разве она не может быть правителем или другом?
Каэдэ посмотрела ему в глаза.
– Вы довольно дерзки для девушки, – ответил он, едва не рассмеявшись. Каэдэ покраснела и вновь устремила взгляд на картину.
– Тераяма славится собранием работ Сэссю, – отметил Фудзивара. – Вы видели там картины?
– Да, господин Отори просил господина Такео попытаться сделать с них копии.
– Такео – его младший брат?
– Приемный сын.
Меньше всего Каэдэ хотела говорить с Фудзиварой о Такео. Она решила перевести беседу на другую тему, но в голову не приходило ни одной мысли, кроме рисунка горной пташки, который ей подарил Такео.
– Полагаю, он отомстил за Шигеру? Должно быть, Такео – отважный юноша. Сомневаюсь, что мой сын способен ради меня на подвиг.
– Такео всегда был немногословен, – произнесла Каэдэ, желая, но в то же время боясь рассказать о нем. – Внешне он не казался отважным. Любил рисовать. А оказался бесстрашным воином.
Каэдэ вдруг услышала собственный голос со стороны и резко замолчала от страха выдать себя.
– Вот как, – произнес Фудзивара и снова обернулся к картине.
– Я не имею права вмешиваться в вашу жизнь, – наконец заговорил он, переведя взгляд на Каэдэ, – но вы, конечно же, выйдете замуж за сына господина Шигеру.
– Не все так просто, – ответила она, стараясь выглядеть непринужденно. – У меня здесь земли, к тому же я претендую на поместье Маруяма. Если я оставлю владения и поеду с Отори в Хаги, то могу потерять все.
– Мне кажется, у вас немало тайн для столь юного возраста, – пробормотал он. – Надеюсь, вы когда‑нибудь мне их поведаете.
Солнце опускалось за горы. Тени от огромных кедров почти дотянулись до дома.
– Вечереет, – сказал. Фудзивара. – Жаль расставаться, но я обязан отправить вас домой. Буду ждать скорого возвращения. – Он завернул картину и положил ее в коробку.
Каэдэ уловила легкий запах древесины и листьев руты, с помощью которых отгоняли насекомых.
– Сердечное спасибо, – поблагодарила она и поднялась.
В комнату молча вошел Мамору и низко поклонился проходящей мимо Каэдэ.
– Смотри на нее, Мамору, – сказал Фудзивара. – Наблюдай за тем, как она ходит, как отвечает на поклон. Сможешь повторить, будешь называться настоящим актером.
Они попрощались. Господин Фудзивара сам вывел Каэдэ на веранду, подождал, пока она сядет в паланкин, и послал в сопровождение вассалов.
– У тебя все прекрасно получилось, – отметила Шизука, когда они приехали домой. – Ты заинтриговала его.
– Фудзивара презирает меня, – возразила Каэдэ. Она до изнеможения устала от встречи.
– Он презирает женщин, но в тебе видит нечто иное.
– Нечто противоестественное.
– Может быть, – рассмеялась Шизука. – Или нечто уникальное и редкое, чего нет больше ни у кого.

5

На следующий день Фудзивара прислал ей подарки с приглашением на премьеру пьесы в полнолуние. Каэдэ развернула два кимоно: одно старинное и скромное, с искусно вышитыми фазанами и осенними травами, зеленой и золотой нитью на шелке цвета слоновой кости, другое – новое и яркое, с малиновыми и голубыми пионами на светло‑розовом фоне.
Хана и Аи пришли полюбоваться на гостинцы. Господин Фудзивара прислал также еду: перепелов и свежую рыбу, хурму и бобовые пироги. Самое большое впечатление это произвело на Хану, которая, как и все, всегда ощущала легкий голод.
– Не трогай, – остановила ее Каэдэ. – У тебя грязные руки.
Девочка перепачкалась, собирая каштаны, но она крайне не любила, когда ей делают замечания. Она убрала руки за спину и сердито уставилась на старшую сестру.
– Хана, – как можно мягче произнесла Каэдэ. – Пусть Аямэ помоет тебе руки, тогда можешь поесть.
Отношения Каэдэ с младшей сестрой не ладились. Она считала, что Аямэ и Аи разбаловали Хану. Жаль, что не в ее силах убедить отца взяться за ребенка, которому нужна дисциплина. Каэдэ собиралась позаниматься с сестрой, но у нее не хватало на это времени и терпения. Долгими зимними вечерами было над чем поразмыслить.
Хана с криком побежала на кухню.
– Я прослежу, – сказала Аи.
– Она так своевольна, – пожаловалась Каэдэ Шизуке. – Красота в сочетании с упрямством принесут ей немало горя.
Шизука с усмешкой взглянула на Каэдэ, однако промолчала.
– Что ты хочешь сказать? – спросила Каэдэ.
– Девочка очень похожа на вас, госпожа, – пробормотала Шизука.
– Ты так и раньше говорила. Зато Хана счастливей меня.
Каэдэ замолчала, думая о разнице между ними. В возрасте Ханы она уже два года пробыла в замке Ногучи. Может быть, она завидует сестренке и поэтому так нетерпима. Однако Хана в самом деле росла без присмотра и никого не слушалась.
Каэдэ вздохнула. Разглядывая чудесные наряды, она поняла, как соскучилась по ощущению мягкого шелка на коже. Девушка велела Шизуке принести зеркало, чтобы примерить платье и посмотреть, как сочетается одежда с ее волосами и цветом лица. Каэдэ скрывала радость от подарков. Ей льстило внимание господина Фудзивары. Шизука обмолвилась, что Каэдэ его заинтриговала, но Фудзивара интересовал ее не меньше.
Каэдэ надела старое платье, оно лучше подходило к поздней осени, и они с отцом, Шизукой и Аи отправились на представление в дом господина Фудзивары. Гостям предстояло остаться на ночь, поскольку драма продолжалась допоздна, под полной луной. Хана тоже мечтала поехать, она обиделась, что ее не берут, и даже не вышла попрощаться. Каэдэ хотела оставить и отца. Непредсказуемое поведение старика могло скомпрометировать его в глазах посторонних. Однако господин Ширакава был так польщен приглашением, что разубедить его не представлялось возможным.
Несколько актеров, включая Мамору, играли постановку «Сукновальня». Пьеса глубоко тронула Каэдэ. За время короткого визита Мамору изучил ее лучше, чем она полагала. Теперь Каэдэ узнавала в нем себя, свои движения, слышала собственные вздохи. «Осенний ветер поет об остывшей любви», – говорила жена, медленно сходя с ума, ожидая возвращения мужа.
«Яркий свет луны, прикосновение ветра».
Печальное пение хора пронзало сердце.
«Блеск инея в бледном свете, хладеет сердце, когда воют ночные ветры».
Глаза Каэдэ наполнились слезами. Чувство одиночества и тоска женщины на сцене, женщины, созданной по ее образу, словно принадлежали ей самой. Постановка растрогала Каэдэ, заставила вновь почувствовать себя беззащитной. Душевная боль, тоска по Такео не давали покоя. Если она не вернет возлюбленного, то погибнет. Но даже в тревоге и отчаянии Каэдэ не забывала, что должна жить ради ребенка. И ей показалось, что она ощутила под сердцем его первое движение.
Над сценой ярко светила луна десятого месяца. Ввысь устремлялся дым из угольных жаровен. В тишине раздавался легкий бой барабанов. Все немногочисленные присутствующие завороженно слушали, восторгаясь красотой луны и глубиной актерских чувств.
После пьесы Шизука и Аи отправились в спальни. К удивлению Каэдэ, господин Фудзивара попросил остаться ее в компании мужчин, которые пили вино, пробовали экзотические блюда из береговых крабов, грибов и маринованных каштанов. Крошечных кальмаров доставили с моря во льду и соломе. Сняв маски, к гостям присоединились актеры. Господин Фудзивара расхваливал артистов и раздавал щедрые подарки. Позже, когда вино развязало языки и веселье стало шумным, он тихо обратился к Каэдэ.
– Я рад, что приехал ваш отец. Полагаю, ему сейчас сложно?
– Вы очень добры к нему, – ответила Каэдэ. – Мы высоко ценим ваше внимание и заботу.
Ей показалось неприличным обсуждать душевное состояние отца с благородным человеком, но Фудзивара настаивал:
– Он часто впадает в тоску?
– Временами отца охватывают приступы отчаяния. Смерть жены, война…
Каэдэ посмотрела на отца, который возбужденно разговаривал с актерами. Глаза его сверкали, и он в самом деле казался сумасшедшим.
– Вы в любой момент можете обратиться ко мне за помощью.
Она смущенно поклонилась, понимая, какую честь оказывает ей хозяин. Каэдэ никогда не находилась в обществе такого количества мужчин и чувствовала, что ей здесь не место, но не могла найти подходящего повода, чтобы удалиться. Фудзивара искусно поменял тему.
– Как вы находите Мамору? На мой взгляд, он многому от вас научился.
Каэдэ перевела взгляд с отца на молодого человека, который стал снова мужчиной, хотя не утратил следов своей женской роли.
– Нечего сказать, – наконец произнесла она. – Он великолепен.
– И все‑таки?
– Вы крадете все у нас.
Каэдэ хотела ответить непринужденно, но сама не заметила, как язвительная фраза вылетела из ее уст.
– У вас?! – повторил он удивленно.
– Я о мужчинах. Вы берете все от женщин. Даже нашу боль – боль, которую сами причиняете – присваиваете и выдаете за собственные чувства.
Фудзивара пристально вгляделся в ее лицо:
– Я никогда не видел более естественной и трогательной игры, чем у Мамору.
– Почему женские роли не исполняют женщины?
– Любопытная идея, – ответил он. – Вы считаете, что сыграете достоверней лишь потому, что эти чувства якобы вам знакомы? Однако мастерство актера состоит в выражении эмоций, которых он не изведал, и именно в этом заключается его гениальность.
– Вы ничего нам не оставляете, – сказала Каэдэ. – Мы отдаем вам наших детей. Разве это не справедливый обмен?
Девушке снова показалось, что он видит ее насквозь.
Мне он не нравится, подумала Каэдэ, несмотря на всю свою притягательность. Не хочу иметь с ним ничего общего, как бы ни настаивала Шизука.
– Я обидел вас, – заметил он, словно прочел ее мысли.
– Я слишком ничтожна, чтобы господин Фудзивара заинтересовался мной, – заявила она. – Мои чувства не имеют никакого значения.
– Меня глубоко волнуют ваши чувства: они всегда столь самобытны и непредсказуемы.
Каэдэ ничего не ответила. Тогда Фудзивара продолжил:
– Вы должны приехать на нашу вторую пьесу. Она называется «Апумори». Мы ждем возвращения флейтиста. Он старый друг Мамору, приедет со дня на день. Вы знаете это произведение?
– Да, – ответила она и задумалась над трагедией. Беспокойные мысли не покидали Каэдэ, когда она ложилась спать в комнате для гостей с Аи и Шизукой: молодость так красива и талантлива в музыке, жестокий воин убивает человека и забирает его голову, а затем раскаивается и становится монахом, который ищет мира у Просветленного. Она представляла себе дух Апумори, который взывал из тьмы: «Помолись за меня. Отпусти мою душу».
От странного возбуждения, от рожденных пьесой чувств, от позднего часа Каэдэ не находила себе покоя. Она думала об Апумори, о флейтисте, витала на грани бодрости и сна, улавливая доносящиеся из сада звуки флейты. Это напомнило ей о чем‑то неуловимом. Каэдэ уже погружалась в мир грез, успокоенная музыкой, как вдруг кое‑что поняла.
Она тотчас проснулась. Звучала та же мелодия, которую она слышала в Тераяме. Молодой монах, показывавший им картины, несомненно, исполнял тот же полный тоски и боли мотив.
Каэдэ скинула одеяла, тихо встала, проскользнула мимо бумажной ширмы и прислушалась. Раздался легкий стук в дверь, скрип дерева, голос Мамору, голос флейтиста. В конце коридора лампа слуги на мгновенье осветила их лица. Сомнений не оставалось. Это был тот самый молодой монах.
– Что случилось? – прошептала Шизука. Каэдэ закрыла ширму и опустилась на колени.
– Там монах из Тераямы.
– Неужели?
– Он и есть долгожданный флейтист.
– Макото, – сказала Шизука.
– Я даже не знаю его имени. Он узнает меня?
– Как же можно забыть? – ответила Шизука. – Мы уедем рано утром. Ты должна сослаться на плохое самочувствие. Нельзя допустить, чтобы он случайно увидел тебя. Попытайся уснуть. Я разбужу тебя на рассвете.
Каэдэ легла, однако сон не приходил. Наконец она задремала и снова проснулась уже при дневном свете за ставнями. Рядом сидела Шизука.
Удастся ли прокрасться незамеченными? Прислуга уже на ногах. Каэдэ не могла уйти, не поставив домочадцев в известность.
– Сходи к отцу, скажи ему, что мне нездоровится, и я поеду домой. Попроси его передать извинения господину Фудзиваре.
Шизука быстро вернулась:
– Господин Ширакава не хочет вас отпускать. Просит вас зайти к нему.
– Где он?
– В комнате, что выходит в сад. Я велела принести чай. Вы очень побледнели.
– Помоги мне одеться, – сказала Каэдэ.
Она в самом деле находилась в предобморочном состоянии. Чай привел ее в чувство. Проснувшаяся Аи лежала под одеялом, на щеках – здоровый румянец, темные глаза прищурены спросонья, как у куклы.
– Каэдэ, что случилось?
– Мне нехорошо. Я поеду домой.
– Я с тобой.
Аи сбросила одеяло.
– Тебе лучше остаться с отцом, – сказала Каэдэ. – Вы должны извиниться за меня перед господином Фудзиварой.
В порыве нежности она опустилась на колени и погладила сестру по голове.
– Побудь здесь вместо меня, – взмолилась она.
– Не думаю, что господин Фудзивара заметил мое присутствие, – ответила Аи. – Это ты очаровала его.
В саду громко пели птицы в клетке. Он узнает о моем обмане и никогда не захочет меня видеть, подумала Каэдэ, но беспокоилась она совсем не из‑за господина Фудзивары. Каэдэ боялась отца.
– Слути сказали, что господин Фудзивара спит допоздна, – прошептала Шизука. – Иди, поговори с отцом. Я велела готовить паланкин.
Каэдэ молча кивнула и ступила на полированные доски веранды. Как же красиво они выстланы. Пробираясь к комнате отца, Каэдэ увидела сад, каменный фонарь, украшенный последними красными листьями клена, солнце, отражающееся в ряби пруда, желтых и черных птиц с длинными хвостами.
Отец сидел у окна в сад. Каэдэ невольно почувствовала к нему жалость – отец так дорожил дружбой господина Фудзивары.
В пруду подобно статуе замерла цапля.
Каэдэ пала на колени и дождалась, пока он заговорит.
– Что за вздор, Каэдэ? Твоя грубость просто оскорбительна!
– Прости, мне нездоровится, – промямлила она. Не услышав ответа, Каэдэ слегка повысила голос. – Отец, мне нехорошо. Я отправляюсь домой.
Он по‑прежнему молчал, словно полагая, что таким образом заставит ее остаться. Цапля резко поднялась, взмахнув крыльями. В сад вошли два молодых человека посмотреть на птиц в клетке.
Каэдэ оглядела комнату в поисках ширмы, за которой можно было бы спрятаться. Тщетно.
– Доброе утро! – радостно поприветствовал их отец.
Мужчины остановились поздороваться с ним. Мамору заметил Каэдэ. На мгновение ей показалось, что актер уйдет из сада, не приблизившись к ней, но, видимо, он осмелел после того, как вел себя господин Фудзивара прошлым вечером. Он пригласил своего спутника и приступил к официальному знакомству. Каэдэ склонилась в глубоком поклоне, надеясь скрыть свое лицо. Мамору называл имя монаха – Кубо Макото – и добавил, что он из храма Тераямы. Макото поклонился.

– Господин Ширакава, – сказал Мамору, – и его дочь, госпожа Отори.
Молодой монах не смог скрыть удивления. Он побледнел и всмотрелся в ее лицо. Узнав Каэдэ, он тотчас произнес:
– Госпожа Отори? Вы все же вышли замуж за господина Такео? Он сейчас здесь?
Последовало молчание. Затем возразил отец:
– Муж моей дочери – господин Отори Шигеру.
Макото открыл рот, потом закрыл и снова поклонился.
Господин Ширакава прильнул поближе:
– Вы из Тераямы? И ничего не знаете о свадьбе?
Макото не отвечал. Отец обратился к Каэдэ, не поворачивая головы:
– Оставь нас одних.
– Я еду домой. Извинитесь за меня перед господином Фудзиварой, – спокойно сказала Каэдэ, почувствовав гордость за собственную сдержанность.
Отец промолчал. Он убьет меня, подумала Каэдэ. Она попрощалась с молодыми людьми, заметив, как тем неловко. Каэдэ неспешно ступала прочь, не оборачиваясь, но в душе разворачивалась буря. На нее всегда будут смотреть со смущением, с презрением. От накала чувств, от нахлынувшего отчаянья перехватило дыханье. Лучше умереть, подумала она. Но как же мой ребенок, дитя Такео? Ему суждено погибнуть вместе со мной?
В углу веранды ждала Шизука:
– Мы можем отправляться. Кондо едет с нами.
Каэдэ позволила Длиннорукому посадить ее в паланкин. Ей стало легче, когда она очутилась внутри, в полутьме, где никто не видит ее лица.
Отец больше никогда не взглянет мне в глаза. Он отвернется, даже когда вонзит в меня нож.
Добравшись до дома, Каэдэ сняла подаренное платье и аккуратно сложила его. Она надела теплое нижнее белье и одно из старых платьев матери. Она продрогла до костей и боялась окончательно замерзнуть.
– Ты вернулась! – В комнату вбежала Хана. – Где Аи?
– Она еще ненадолго осталась у господина Фудзивары.
– Почему ты не осталась? – спросила девочка.
– Мне нездоровилось. Теперь уже лучше. – Поддавшись порыву, Каэдэ сказала: – Я подарю тебе платье, осеннее, которое тебе так понравилось. Ты спрячешь его и будешь хранить, пока не вырастешь.
– А тебе оно больше не понадобится?
– Хочу оставить платье тебе. Чтобы ты думала обо мне, когда надеваешь его, и молилась за меня.
Хана внимательно посмотрела на нее:
– Куда ты собираешься?
Каэдэ промолчала, и Хана продолжила:
– Не оставляй нас, сестра.
– Ты же не станешь скучать по мне, – сказала Каэдэ, поддразнивая девочку. – Даже обрадуешься.
К ее ужасу, Хана принялась громко рыдать, а затем закричала:
– Я буду скучать! Не покидай меня! Не покидай!
В комнату вбежала Аямэ:
– Что случилось на сей раз, Хана? Не устраивай концертов сестре!
Появилась Шизука:
– Ваш отец у реки, – сообщила она. – Он приехал один, верхом.
– Аямэ, уведи Хану, – велела Каэдэ. – Забери ее в лес. Возьми с собой всех слуг. В доме никого не должно быть.
– Но, госпожа Каэдэ, еще так рано и холодно.
– Пожалуйста, делай, что я говорю, – взмолилась Каэдэ.
Хана заплакала еще громче, когда Аямэ повела ее прочь.
– Она очень огорчилась, – отметила Шизука.
– Боюсь, мне придется причинить Хане еще большую боль, – воскликнула Каэдэ. – Но ей нельзя здесь находиться.
Она встала и подошла к сундучку, где хранила некоторые вещи. Достала оттуда нож и проверила его на вес левой рукой. Скоро будет уже неважно, какой рукой она пользуется.
– Как лучше: в горло или в сердце?
– Не стоит этого делать, – тихо сказала Шизука. – Мы можем скрыться. Тебя спрячет Племя. Подумай о ребенке.
– Я не могу сбежать!
Каэдэ удивилась твердости собственного голоса.
– Тогда я дам тебе яд. Он подействует быстро и безболезненно. Ты просто заснешь и никогда…
– Я дочь воина, – оборвала ее Каэдэ. – Я не боюсь смерти. Кому как не тебе знать, сколько раз я была близка к тому, чтобы лишить себя жизни. Сначала я попрошу отца простить меня, а затем покончу с собой. Единственный вопрос: как лучше?
Шизука приблизилась к ней вплотную:
– Поставь острие вот сюда, сбоку шеи. Вонзи его вверх наискось. Перережешь артерию. – Нарочито равнодушный голос Шизуки дрогнул, и Каэдэ заметила у нее на глазах слезы. – Не делай этого, – прошептала она. – Еще не время отчаиваться.
Каэдэ взяла нож в правую руку. Послышались крики стражников и топот копыт – отец въехал через ворота. Его поприветствовал Кондо.
Она взглянула в сад. Промелькнуло воспоминание из детства, когда она бегала вдоль веранды от матери к отцу и обратно. Мне казалось, что я навсегда это забыла, подумала она и беззвучно зашевелила губами: мама, мама!
Отец ступил на веранду. Когда он вошел в дверь, Каэдэ и Шизука пали на колени, лбом к полу.
– Дочь, – произнес он неуверенно и слабо.
Она подняла голову и увидела, что его лицо залито слезами. Каэдэ боялась гнева, а встретила безумие, и это напугало ее еще больше.
– Прости меня, – прошептала она.
– Теперь я должен убить себя.
Господин Ширакава тяжело опустился рядом с ней, вынув из‑за пояса кинжал. Он долго разглядывал лезвие.
– Пошли за Шойи, – наконец сказал он. – Он поможет мне. Прикажи своим людям съездить за ним.
Каэдэ молчала, тогда он сорвался на крик:
– Прикажи им!
– Я сама сделаю это, – прошептала Шизука. Она на коленях добралась до края веранды. Каэдэ слышала, как Шизука разговаривает с Кондо, но тот никуда не поехал. Он поднялся на веранду и остановился прямо за дверью.
Отец неожиданно взмахнул рукой. Каэдэ невольно вздрогнула, подумав, что сейчас он ее ударит.
– Никакой свадьбы не было! – воскликнул он.
– Прости, отец, – повторила Каэдэ. – Я опозорила тебя. Я готова умереть.
– Но ты ждешь ребенка.
Ширакава смотрел на дочь, словно на гадюку, которая готова ужалить в любой момент.
– Да, я жду ребенка.
– Кто его отец? Или ты не знаешь? У тебя было много мужчин?
– Теперь это не имеет значения, – ответила она. – Ребенок умрет вместе со мной.
Вонзить вверх наискось, подумала Каэдэ и вдруг почувствовала, как малыш хватает ее ручками, пытаясь остановить.
– Да, да, ты должна убить себя. – Голос отца поднялся до визга. – Твои сестры тоже должны умереть. Это мое последнее желание. Семья Ширакава исчезнет наконец. И я не стану дожидаться Шойи. Я сделаю это сам. Мое последнее дело чести.
Он расслабил пояс и распахнул одеяние, отодвинув нижнее белье, чтобы обнажить тело.
– Не отворачивайся, – приказал он Каэдэ. – Ты должна смотреть. Это ты довела меня до этого шага.
Ширакава приложил острие лезвия к морщинистой коже и сделал глубокий вдох.
Каэдэ не поверила своим глазам. Она заметила, как сжались его пальцы вокруг рукоятки, как искривилось лицо. Отец издал хриплый вопль, и кинжал выпал из рук. Но не было ни крови, ни раны. Он вскрикнул еще несколько раз и затрясся в рыданиях.
– Не могу, – причитал он. – У меня не осталось мужества. Ты выпила все мои соки, ты, женщина, которая перечит природе. Ты лишила меня чести и мужского достоинства. Ты не моя дочь, ты – дьявол! Ты приносишь смерть всем мужчинам, ты проклята. – Он протянул руки и схватил ее, стаскивая одежду. – Дай взглянуть на тебя, – кричал он. – Посмотрю, чего жаждали другие! Навлеки на меня смерть, как на остальных.
– Нет, – завизжала она, изо всех сил пытаясь оттолкнуть обезумевшего старика. – Отец, нет!
– Ты называешь меня отцом? Я не отец тебе! Мои настоящие дети – это нерожденные сыновья. Сыновья, чье место ты заняла со своими сестрами. Твои дьявольские чары погубили их в утробе матери!
Безумие утроило его силы. Каэдэ чувствовала, что с плеч сползло платье, его руки скользили по телу. Она не могла дотянуться до ножа, не могла вырваться. В борьбе одежда порвалась, обнажив ее до пояса. Волосы растрепались и пали на голую грудь.
– Отпусти меня, отец, – молила Каэдэ, пытаясь образумить его. – Ты сам не свой. Если нам суждено умереть, давай сделаем это достойно.
Однако слова уже не имели смысла – безумие окончательно овладело Ширакавой. Глаза были залиты слезами, губы дрожали. Он отобрал нож и закинул его в другой конец комнаты, зажал левой рукой оба запястья и притянул дочь к себе. Правой рукой он откинул ее волосы, склонился и впился губами в шею.
Каэдэ сотрясалась в ужасе и отвращении, на смену которым пришла ярость. Она была готова умереть, последовать суровому кодексу чести своего сословия, спасти имя семьи. Но отец, всегда диктовавший строгие правила поведения, убеждавший ее в превосходстве сильного пола, поддался безумию и тем самым показал, что под выдержкой воина скрываются мужская похоть и эгоизм. Ярость пробудила силы, которые в ней таились. Она призвала Белую Богиню. Помоги мне!
Каэдэ услышала собственный голос:
– Помоги мне! Помоги мне!
И руки отца разжались. Он пришел в себя, подумала девушка, отталкивая его. Каэдэ с трудом поднялась на ноги, натянула платье, завязала пояс, пошатываясь, пробралась с дальний угол комнаты и зарыдала от ужаса и гнева.
Через некоторое время Каэдэ обернулась и увидела, что перед отцом на коленях стоит Кондо. Отец сидит, сгорбившись, и его поддерживает Шизука. Затем девушка поняла, что его глаза ничего не видят. Кондо словно воткнул руку ему в живот и повернул ее. Что‑то громко хлюпнуло, зажурчала и забулькала вытекающая с пеной кровь.
Шизука отпустила шею старика, и он упал лицом вперед. Кондо вложил нож ему в правую руку.
К горлу Каэдэ подступила тошнота, она свернулась калачиком, и ее вырвало. Подбежала Шизука:
– Все позади. – На ее лице не было и тени беспокойства.
– Господин Ширакава потерял рассудок, – сказал Кондо, – и покончил с собой. С ним часто случались приступы безумия, когда он собирался уйти в мир иной. Он погиб достойно, проявив великое мужество.
Длиннорукий встал и посмотрел на Каэдэ. Ей на мгновение захотелось позвать стражников, обвинить Кондо с Шизукой в убийстве, потребовать их казни, но волна ярости прошла, и Каэдэ промолчала. Она знала, что никому не расскажет о случившемся.
Кондо слегка улыбнулся и продолжил:
– Госпожа Отори, вы должны потребовать присяги от ваших людей. Вы должны быть сильной. Иначе любой из них захватит ваши владения и обездолит вас.
– Я собиралась покончить с собой, – медленно произнесла она. – Но теперь, кажется, в этом нет необходимости.
– Нет никакой необходимости, – согласился Кондо. – Покуда вы сильны.
– Вы должны жить ради ребенка, – пол держала Шизука. – Никто не спросит о его отце, если вы проявите мужество. Однако нужно действовать без промедления. Кондо, собери всех.
Шизука отвела девушку в женскую спальню, умыла и переодела ее. Каэдэ дрожала от пережитого ужаса, но убеждала себя в собственной силе. Отец мертв, а она жива. Он хотел умереть, и не составит труда подтвердить, что он добровольно лишил себя жизни и покинул этот мир с достоинством, выполнив долг, о котором не раз заявлял. Каэдэ уважала решения отца и теперь защищала его доброе имя. Но она не станет следовать его предсмертному завету, не убьет себя и не позволит сделать этого сестрам.
Кондо созвал стражников, в деревню послали за хозяевами ферм. Почти все отцовские вассалы собрались за час. Женщины надели траурные платья, которые не успели далеко убрать после смерти матери Каэдэ, и послали за священником. Солнце поднялось высоко, растопив утренний иней. В воздухе пахло дымом и сосновой хвоей. Первое потрясение прошло, и девушкой завладело незнакомое прежде чувство – неистовая потребность защищать свое достояние, заботиться о сестрах и домашних слугах, не позволить ничего забрать и украсть. Любой из мужчин способен лишить ее имения, и они сделают это без колебаний, если заметят хоть намек на женскую слабость. Она видела, какая жестокость скрывается под легким нравом Шизуки и ироничным видом Кондо. Жестокость спасла жизнь Каэдэ, теперь к ней добавится ее собственная беспощадность.
Каэдэ вспомнила решительность Араи, благодаря которой он вел за собой людей и заставил покориться почти всех жителей Трех Стран. Надо показать такую же уверенность. Сейчас Араи союзник, но если ее место займет кто‑то другой, не пойдет ли он на них войной? Она не позволит разорить свой народ, она не допустит, чтобы ее сестер взяли в заложницы.
Девушку до сих пор манила смерть, но новый яростный дух заглушал этот голос. Я действительно одержима, думала она, направляясь на встречу с собравшимися в саду людьми. Как же их мало, отметила она, вспомнив, какими полчищами раньше командовал отец. Десять из присутствующих – воины Араи, которых отобрал Кондо, и еще около двух десятков мужчин до сих пор служили семье Ширакава. Она знала всех по имени, изучила их привычки и характер с тех пор, как вернулась домой.
Первым приехал Шойи и тотчас пал ниц у тела отца. На лице его не высохли слезы. Он стоял по правую руку от нее, Кондо – по левую. Каэдэ заметила, с каким почтением Кондо относится к старшим по возрасту и положению, но ощущала чуть заметное притворство, как и во всем, что делал Длиннорукий. Кондо ради меня убил отца, подумала она. Он накрепко повязан со мной. Какую же цену он потребует взамен?
Мужчины опустились на колени, склонив головы, затем сели на корточки, и она начала речь:
– Господин Ширакава лишил себя жизни. Таков его выбор, и, несмотря на постигшее нас горе, я должна уважать и чтить его поступок. Отец хотел видеть меня своей наследницей. С этой целью он обучал меня, как сына. Я намерена выполнить отцовское желание. – Она на мгновение замолчала, вспомнив его последние слова: «Ты развратила меня. Теперь дай мне смерть!» Однако Каэдэ не дрогнула. Она смотрела на мужчин и излучала глубинную силу, которая воспламеняла ее глаза и голос. – Я приказываю вассалам господина Ширакавы присягнуть мне так же, как они клялись в верности моему отцу. Поскольку мы союзники с господином Араи, я ожидаю, что те, кто служит ему, будут служить и мне. Взамен я обещаю вам защиту и покровительство. Я собираюсь укрепить позиции семьи Ширакава и в следующем году вступить во владение завещанными мне землями домена Маруяма. Отец будет похоронен завтра.
Шойи первым опустился перед ней на колени. За ним последовал Кондо, хотя его манера держаться вновь ее обескуражила. Он напоминает актера в театре, подумала Каэдэ. Присяга ничего не значит для человека из Племени. Какой тайный замысел они уготовили для меня? Могу ли я им доверять? Не окажется ли так, что я не смогу положиться даже на Шизуку?
Сердце сжалось, но никто не заметил перемены. Она приняла присягу от каждого, подмечая их внешность, одежду, доспехи и оружие. По большей части воины были плохо снаряжены, обветшавшие кольчуги потерты, на шлемах выбоины и трещины, зато у всех имелись луки и мечи, а также кони.
Все, кроме двоих, преклонили колени. Могучий гигант Хирогава громко произнес:
– Мое почтение, госпожа, но я никогда не служил женщине и слишком стар, чтобы начинать.
Он небрежно поклонился и направился к двери с таким важным видом, что Каэдэ рассердилась. Коротышка Накао последовал за ним, не сказав ни слова, даже не поклонившись.
– Госпожа Отори? – вопросительно посмотрел на нее Кондо.
– Убей их, – приказала она, зная, что обязана с самого начала проявить твердость.
Стремительным прыжком Кондо настиг Накао и убил его. Несчастный не успел даже сообразить, что происходит. Хирогава обернулся у ворот и обнажил меч.
– Ты нарушил присягу и должен умереть, – крикнул Длиннорукий.
Гигант рассмеялся:
– Ты даже не из клана Ширакава. Кого интересует мнение самозванца?
Хирогава держал меч обеими руками, готовый к бою. Кондо сделал резкий шаг вперед, отразил удар Хирогавы и выбил у него меч с неожиданной силой, орудуя собственным, словно топором. Следующим движением он всадил лезвие в незащищенный живот противника. Меч беспрепятственно вошел в плоть. Хирогава пошатнулся. Кондо отступил вправо и обогнул его сзади. Повернувшись кругом, он ударил сверху вниз, распоров гиганту спину от плеч до бедер.
Кондо отвернулся от умиравшего противника и обратил взор на остальных.
– Я служу госпоже Отори Каэдэ, наследнице земель Ширакава и Маруяма, – сказал он. – Найдутся ли еще такие, кто не намерен повиноваться ей столь же преданно, как я?
Никто не шевельнулся. Девушке показалось, что на лице Шойи отразился гнев, но он лишь стиснул зубы и промолчал.
Признавая прежние заслуги погибших, она разрешила семьям забрать тела и похоронить, однако в наказание за непослушание Каэдэ приказала Кондо выгнать родственников непокорных вассалов из домов и захватить их земли.
– Это верный шаг, – сказала Шизука. – Если бы ты сохранила мятежникам жизнь, они бы учинили волнения или перешли на сторону твоих врагов.
– Кто мои враги? – спросила Каэдэ. Наступил вечер. Они сидели в любимой комнате девушки. Ставни были закрыты, жаровни согревали холодный воздух. Каэдэ укуталась в теплые зимние одежды. Из гостиной доносилось пение монахов, которые не отходили от мертвеца, несмотря на поздний час.
Приемная дочь госпожи Маруямы замужем за Нариаки, кузеном господина Йоды. Они основные претенденты на владения.
– Но почти все Сейшу ненавидят клан Тогана, – возразила Каэдэ. – Они примут меня с радостью. В конце концов я законная наследница, самая близкая кровная родственница госпожи Маруямы.
– Никто не оспаривает твое законное право, – ответила Шизука. – Однако чтобы получить наследные земли, придется сражаться. Может быть, тебе хватит собственного имения Ширакава?
– У меня не хватает бойцов, и они плохо вооружены, – задумчиво сказала Каэдэ. – Только для того, чтобы удержать Ширакаву, нужна небольшая армия. На наши средства содержать войско невозможно. Мне просто необходимо заполучить богатство семьи Маруяма. Когда закончится траур, пошли гонца к главному вассалу госпожи Наоми, Сугите Харуки. Ты знаешь, кто это. Мы встретили его на пути в Цувано. Будем надеяться, что он до сих пор управляет доменом.
– Кого именно послать?
– Снаряди Кондо или езжай сама. Можешь отправить одного из ваших шпионов.
– Ты хочешь нанять человека из Племени? – удивленно спросила Шизука.
– Вы уже у меня на службе, – ответила Каэдэ. – Теперь я собираюсь воспользоваться вашими талантами.
Она хотела задать Шизуке много вопросов, но слишком устала, к тому же в животе чувствовалась неприятная тяжесть. Завтра поговорю с ней, пообещала себе Каэдэ. Сейчас нужно лечь.
Болела спина. Забравшись в постель, Каэдэ не могла найти себе места, сон не приходил. Она пережила ужасный день и осталась жива, но когда затих дом, смолкли плач и песнопения, ее вдруг охватил непреодолимый страх. В ушах звенели слова отца. Перед глазами маячило его лицо среди мертвецов. Она боялась, что духи заберут у нее ребенка Такео. Наконец Каэдэ заснула, укрыв живот руками.
Девушке снилось, как на нее нападает отец. Он достает из‑за пояса кинжал, но убивает не себя, а подходит к ней, кладет руку на плечо и вонзает лезвие глубоко в ее тело. Каэдэ ощутила мучительную боль и с криком проснулась. Боль пронзила ее снова и снова. По ногам текла кровь.
Отца похоронили без Каэдэ. Ребенок выскользнул из утробы словно угорь, забрав все ее жизненные силы. Затем началась лихорадка, перед глазами стояла красная пелена, язык распух, стали терзать уродливые видения.
Шизука и Аямэ заваривали все известные им травы, в отчаянии жгли ладан и били в гонг, чтобы изгнать злых духов, приглашали монахов и знахарок.
Через три дня, казалось, они уже потеряли надежду. Аи не отходила от постели. Даже Хана не могла сдержать слез. Около часа пополудни Шизука вышла принести свежей воды, и ее позвал стражник из караульной.
– К нам гости. Двое мужчин верхом и два паланкина. Полагаю, это господин Фудзивара.
– Ему сюда нельзя, – сказала она. – Все заражено кровью и смертью.
Носильщики опустили паланкины за воротами. Выглянул Фудзивара, и Шизука опустилась на колени.
– Простите меня, господин Фудзивара, но вам не стоит заезжать к нам.
– Мне сообщили, что госпожа Отори серьезно больна, – ответил он. – Я хочу поговорить с вами в саду.
Она оставалась на коленях, пока он не прошел мимо, затем поднялась и направилась в беседку у ручья. Фудзивара отпустил слуг и повернулся к Шизуке:
– Насколько тяжело ее состояние?
– Не думаю, что она переживет эту ночь, – тихо произнесла Шизука. – Мы испробовали все средства.
– Я привез врача, – сказал Фудзивара. – Отведи его к Каэдэ и возвращайся сюда.
Шизука поклонилась и вернулась к воротам. Из паланкина вылез невысокий мужчина средних лет с добрым умным лицом. Она отвела его в комнату, где лежала Каэдэ. Дух захватывало при виде ее бледной кожи и застывших глаз. Каэдэ прерывисто дышала, иногда постанывая то ли от боли, то ли от страха.
Господин Фудзивара стоял, устремив взор в глубину сада, где ручей разбивался о камни. Холодало, плеск водопада казался унылым и одиноким. Шизука в ожидании опустилась перед ним на колени.
– Ишида очень опытен, – сказал он. – Не теряйте надежды.
– Господин Фудзивара так добр к нам, – отозвалась она.
Все мысли Шизуки сосредоточились на больной Каэдэ. Ей хотелось вернуться к девушке, но она не могла уйти без позволения гостя.
– Доброта здесь ни при чем, – возразил он. – Я исхожу прежде всего из собственных интересов, если угодно, из эгоизма. По натуре я жесток. – Он взглянул на Шизуку и спросил: – Как давно ты служишь госпоже Ширакаве? Ты ведь не местная?
– Меня послали к ней весной, когда Каэдэ жила в замке Ногучи.
– Кто послал?
– Господин Араи.
– В самом деле? Ты все докладываешь ему?
– Что хочет господин Фудзивара этим сказать?
– Ты не похожа на служанку. Скорее, тебе подходит роль шпиона.
– Господин Фудзивара преувеличивает мои способности, – ответила Шизука.
– Надеюсь, тебе не придется испытать мою жестокость.
Шизука почувствовала в его голосе угрозу и промолчала.
Фудзивара продолжил говорить, словно сам с собой.
– Личность госпожи Отори, ее жизнь необычайно тронули меня. Я думал, что уже не способен испытывать новых чувств. Я не позволю никому и ничему – даже смерти – забрать ее у меня.
– Похоже, каждый, кто видит ее, становится жертвой колдовских чар, – прошептала Шизука, – однако судьба была к ней сурова.
– Хотелось бы мне узнать правду о настоящей жизни Каэдэ, – сказал он. – Я догадываюсь о ее секретах. Недавняя трагедия с отцом прибавила еще один. Надеюсь, если не она сама, то ты мне об этом когда‑нибудь поведаешь. – Голос резко оборвался. – Мою душу раздирает мысль, что такая красота может исчезнуть.
Шизуке показалось, что Фудзивара говорит не очень искренне, но, подняв взгляд, она увидела в его глазах слезы.
– Если Каэдэ выживет, я женюсь на ней, – заявил он. – Только так я навсегда привяжу ее к себе. Можешь идти. Передашь ей мои слова?
– Господин Фудзивара.
Шизука коснулась лбом земли и попятилась на коленях.
Если она выживет…

6

Мацуэ – северный город, холодный и суровый. Мы прибыли туда в середине осени, когда ветер с континента завывал над морем, темным, как сталь. С началом снегопадов Хаги и Мацуэ становятся отрезанными от остальной страны на три месяца. Это идеальное место для уединенных занятий, а мне многому предстояло научиться.
В течение недели мы шли пешком дни напролет по прибрежной дороге. Дождя не было, однако небо часто затягивалось тучами, каждый последующий день становился холодней и короче, чем предыдущий. Мы останавливались в деревнях, показывали представления для детей, жонглировали, крутили волчки, Юки и Кейко устраивали игры с веревкой. Ночью нас охотно принимали на ночлег торговцы, принадлежавшие к сообществу Племени. Я лежал допоздна, прислушиваясь к приглушенным разговорам. Ноздри наполнялись запахами бродящих соевых бобов. Мне снилась Каэдэ, я скучал по ней, а иногда, оставаясь один, доставал письмо Шигеру и перечитывал его последние слова, просьбу отомстить за его смерть и позаботиться о госпоже Ширакаве. Я сознательно решил присоединиться к Племени, но уже тогда, перед сном, ко мне приходили незваные образы дядей Шигеру, которые безнаказанно правят в Хаги, я представлял себе меч Ято, хранящийся в Тераяме.
К приезду в Мацуэ мы с Юки стали любовниками. Это произошло не по моей воле, а с очевидной неизбежностью. Я постоянно чувствовал ее присутствие, слышал голос, ощущал запах. Однако неуверенность в будущем, шаткость моего положения в Племени, осторожность и усталость не позволяли мне решиться на первый шаг. Акио, естественно, тоже находил ее привлекательной. Он вел себя с Юки так непринужденно, как ни с кем другим, навязывал свое общество, шагал вместе по дороге, садился рядом во время еды. Я не хотел еще больше обострять наши отношения.
Роль Юки оставалась неясной. Она считалась с мнением Акио и всегда проявляла к нему уважение, и при этом казалась равной ему, а я догадывался, что Юки одарена большими талантами, чем он. Кейко стояла заметно ниже, вероятно, происходила из менее влиятельной семьи или являлась родственницей по боковой линии. Она продолжала меня игнорировать, но слепо верила Акио. Что касается Казуо, то все видели в нем нечто среднее между слугой и дядюшкой. Он отличался рядом практических навыков, включая воровство.
Акио был Кикутой как по отцовской, так и по материнской линии, и моим троюродным братом со схожей формой рук. Его физические данные просто потрясали: я никогда не встречал человека, с такой быстрой реакцией, он прыгал так высоко, будто летал, однако помимо способности распознавать невидимых и двойников и ловкости жонглера, судьба не дала ему ни одного из умений Кикута.
Когда мы с Юки шли впереди всех, она сказала мне:
– Мастера боятся, что таланты вырождаются. С каждым поколением одаренных детей становится все меньше. – Она искоса посмотрела на меня и добавила: – Именно поэтому так важно, чтобы ты был с нами.
Мать Юки говорила мне то же самое, и меня интересовали подробности, но тут Акио объявил, что пришла моя очередь толкать тележку. Я заметил ревность в его взгляде и понял, откуда вся враждебность. Он фанатично предан Племени, воспитан их учениями и образом жизни, а мое внезапное появление разрушило многие амбиции и надежды Акио. Я понимал природу антипатии, но от этого становилось ничуть не легче, да и расположенности не прибавляло.
Я молча взял рукоятки тележки. Акио побежал вперед, догнал Юки, оживленно шептал что‑то ей на ухо, забывая, что я слышу каждое слово. Акио взял за привычку называть меня кличкой Пес, и в прозвище был свой смысл. Я чем‑то напоминал собак, слышал то, что слышат они, знал, каково не иметь права голоса.
– Что ты говорила Псу? – спросил он Юки.
– Учила уму‑разуму, – тотчас ответила она. – Ему очень многое предстоит постичь.
Однако лучше всего она преподавала искусство любви.
По необходимости они с Кейко запросто становились уличными проститутками. Так поступали многие из Племени, мужчины и женщины, никто их за это не осуждал. Это была просто роль, которую играли. Конечно, в кланах совсем иные представления о девственности невест и верности жен. Там мужчины могут делать, что им вздумается, а женщины должны быть целомудренны. Я рос на учениях, являвших собой некий срединный путь: Потаенные проповедуют чистоту в вопросах физической страсти, но на деле прощают друг другу любые слабости.
На четвертую ночь пути мы остановились в доме богатой семьи в крупной деревне. Несмотря на нищету всей окрестности из‑за разрушительных гроз, торговцы накопили значительные припасы еды и оказались щедрыми хозяевами. Лавочник предложил нам девушек, служанок дома. Акио и Казуо согласились. Я нашел некую отговорку, вызвав бурю насмешек, но никто настаивать не стал. Когда пришли девушки и возлегли с ними, я взял тюфяк, постелил его на веранде и задрожал от холода под светом хрупких ледяных лучей звезд. По правде сказать, меня мучила похоть, тоска по Каэдэ, по женской ласке. Скрипнула створка ширмы, и, как мне показалось, на веранду вышла одна из девушек. Она закрыла за собой дверь, я уловил ее запах и узнал поступь.
Юки опустилась на колени. Я протянул руку и прижал ее к себе. Пояс был уже развязан, одежда висела свободно. Я помню, что был невероятно ей благодарен. Она помогла мне раздеться, чтобы все произошло просто – слишком просто – я очень спешил. Она ругала меня за нетерпение, обещала научить. Что и сделала.
На следующее утро Акио окинул меня внимательным взглядом:
– Так ты передумал вчера?
Интересно, откуда он знает, услышал через тонкую ширму или сказал наугад?
– Ко мне вышла девушка. Мне показалось невежливым ей отказать, – ответил я.
Он хмыкнул и закрыл эту тему, однако с подозрением наблюдал за мной и Юки, хоть мы и молчали. Он словно уловил, что между нами что‑то изменилось. Я все время думал о ней, балансируя между ликованием и отчаянием. Ликование – от неописуемого наслаждения любви, отчаяние – оттого, что на ее месте не Каэдэ. оттого, что содеянное еще больше привязало меня к Племени.
Я часто вспоминал прощальные слова Кенжи: «Хорошо, что Юки будет рядом. Она присмотрит за тобой». Он уже тогда знал, что случится между нами. Может быть, он договорился с Юки, проинструктировал ее? Акио все известно, потому что ему доложили? Меня терзало дурное предчувствие, я не доверял Юки, но все‑таки приходил к ней при первой же возможности. Она была куда опытней в этих делах и делала все, чтобы мы встречались чаще. С каждым днем ревность Акио росла.
Так наша компания добралась до Мацуэ, внешне единая и гармоничная, а на деле раздираемая острыми противоречиями, которые, как полагается в Племени, скрывались от постороннего взора и друг от друга.
Мы остановились в доме Кикуты, опять торговцев, где пахло бродящими соевыми бобами, халвой и соусом. Хозяин, Госабуро, был младшим братом Котаро, кузеном моего отца. Необходимость в секретности отпала. Мы находились вдалеке от Трех Стран и вне досягаемости Араи. Местный клан Ешида не враждовал с Племенем, находя его полезным в вопросах заимствования денег, шпионажа и заказного убийства. Здесь мы узнали последние вести об Араи, который продолжал покорять Восточный Край и усмирять Срединный, заключая союзы, подавляя приграничные волнения и назначая наместников. Дошли первые слухи о кампании против Племени, о намерении Араи избавить от нас земли, и эти слухи порождали лишь усмешки и веселье.
Я не буду излагать, как меня тренировали. Учение должно было ожесточить мое сердце и посеять в нем беспощадность. Но даже теперь, годы спустя, я содрогаюсь от суровости и жестокости занятий. На мою долю выпали тяжелые времена: то ли злились Небеса, то ли в людей вселился дьявол. Вероятно, когда слабеют силы добра, повсеместно начинает царить зло и приносит с собой упадок. Племя, безжалостное и беспощадное, процветало.
Тренировали не меня одного. Здесь находилось еще несколько мальчиков, почти все намного младше меня, они родились Кикутами и воспитывались в семье. Старший был крепкого телосложения и веселого нрава. Нас часто ставили вместе. Мальчика звали Хаймэ, и хотя он не мог повлиять на Акио – это было бы немыслимым непослушанием, – ему удавалось смягчить гнев по отношению ко мне. Почему‑то он мне нравился, правда, не скажу, чтобы я всерьез доверял ему. Он дрался намного лучше меня. Хаймэ был борцом, достаточно сильным, чтоб натягивать огромные луки мастеров‑лучников, но в способностях, которые даются от природы, а не развиваются тренировками, никто и в сравнение со мной не шел.
Только тогда я стал понимать, насколько редки мои таланты. Я мог оставаться невидимым несколько минут подряд даже в пустом зале с белыми стенами, иногда меня не мог найти сам Акио. Я раздваивался во время боя и наблюдал из угла, как соперник борется с моим двойником. Я двигался бесшумно, и при этом мой слух становился еще острей. Мальчишки быстро поняли, что не стоит смотреть мне прямо в глаза. Так или иначе, мне удалось усыпить каждого. Практикуясь на них, я учился контролировать свое умение. В глазах я видел слабость и трепет, которые делали их уязвимыми: иногда это были внутренние страхи, иногда боязнь передо мной и моими сверхъестественными талантами.
Каждое утро я выполнял с Акио упражнения на развитие скорости и силы. Я был слабей него практически во всем, а он отличался нетерпеливостью. Надо отдать должное, Акио целеустремленно передавал мне свои умения прыгать, чуть ли не летать. Ему это удалось. Отчасти такие навыки у меня уже были – приемный отец недаром называл меня дикой обезьяной. Жестокое, но качественное обучение Акио вывело тайные способности на поверхность и сделало их подконтрольными мне. Уже несколько недель спустя я почувствовал перемену в себе, окреп духовно и физически.
Мы часто заканчивали занятия рукопашным боем, несмотря на то, что Племя редко пользовалось этим искусством, предпочитая неожиданное нападение со смертельным исходом. Затем мы проводили часы в медитации, с накинутой на плечи легкой одеждой, сохраняя температуру тела лишь силой воли. Голова часто звенела от ударов или падений, но пустой она не стала, потому что я беспрестанно представлял себе, как в один прекрасный день увижу страдания Акио. На его совести оставались все мучения Е‑Ана, о которых он сам мне когда‑то поведал.
Тренировки были построены так, чтобы развить во мне жестокость, и я воспринял учебу всей душой, радуясь, сколько умений она мне прибавила, как новые способности приумножили старые, обретенные на занятиях с сыновьями воинов Отори, когда Шигеру был жив. Во мне проснулась кровь отца, кровь Кикуты. Истощилось материнское сострадание вместе с учениями моего детства. Я более не молился ни Тайному Богу, ни Просветленному, старые духи для меня перестали что‑либо значить. Я не верил в существование кумиров и не видел доказательств благосклонности к людям, которые им поклонялись. Иногда я внезапно просыпался ночью и осознавал, в кого превращаюсь. Тогда я молча вставал и шел к Юки, занимался любовью и забывался.
Мы ни разу не провели вместе целой ночи. Наши встречи всегда были краткими, мы обходились без лишних слов. Но однажды вечером мы оказались одни в доме, вдалеке от слуг, которые трудились в лавке. Акио с Хаймэ повели мальчиков в часовню для некой церемонии посвящения, а мне велели переписать несколько бумаг для Госабуро. Задание пришлось мне по душе. Мне редко доводилось держать в руке кисть, и поскольку я научился писать поздно, то боялся забыть иероглифы. У торговца нашлась пара книг, и, по совету Шигеру, я читал при каждой возможности. Жаль, что я потерял свои чернила и кисти в Инуяме.
Я старательно переписал документы, цифры из лавки, отчеты о количестве соевых бобов и риса, проданных местным земледельцам. Руки так и чесались рисовать. Мне вспомнился первый приезд в Тераяму, яркий летний день, красота картин, горная пташка, которую я нарисовал и подарил Каэдэ.
Когда я думал о прошлом, обнажая незащищенное сердце, возникал ее образ и завладевал мною целиком. Я будто ощущал присутствие Каэдэ, вдыхал запах ее волос, слышал ее голос. Так сильна была связь между нами, что мне казалось, будто ее душа не покидает мою комнату. Каэдэ, наверное, злится на меня, переполняемая обидой и яростью за то, что я от нее ушел. В ушах звенели слова: «Я боюсь себя. Только с тобой я в безопасности».
В комнате было зябко, уже темнело, ощущалось наступление зимы. Я дрожал, полный сожаления и угрызений совести. Руки онемели от холода.
С другого конца дома приближалась Юки. Я снова взялся за кисть. Юки пересекла двор, сняла сандалии и ступила на веранду комнаты, где хранились все отчеты. Я почувствовал гарь древесного угля. Она принесла с собой небольшую жаровню и опустила ее на пол рядом со мной.
– Ты не замерз? – спросила Юки. – Принести чай?
– Потом.
Я положил кисть и протянул руки погреться. Юки взяла их и начала растирать.
– Я закрою ставни, – сказала она.
– Тогда придется идти за лампой. Я не могу писать в темноте.
Она тихо рассмеялась. Деревянные ставни почти бесшумно задвинулись. В комнате потемнело, едва светились угольки. Когда Юки подошла ко мне, ее одежда была уже расстегнута. Вскоре нам обоим стало тепло. Однако после любовного акта, как всегда превосходного, ко мне вернулась неловкость. Рядом витал дух Каэдэ. Неужели я причиняю ей боль, вызывая ревность и злобу?
Юки свернулась калачиком, от нее исходил жар:
– Пришло известие от твоей двоюродной сестры.
– Какой сестры? Теперь у меня их несколько дюжин.
– От Муто Шизуки.
Я высвободился из объятий Юки, чтобы она не почувствовала, как заколотилось мое сердце.
– Что за известие?
– Госпожа Ширакава при смерти. Шизука боится, что скоро наступит конец, – сказала Юки и пренебрежительно добавила: – Бедняжка.
Юки излучала жизнь и страсть, но я ощущал присутствие только Каэдэ, вспоминал хрупкую, чувственную, несравненно прекрасную возлюбленную. В душе я взывал к ней: «Ты не можешь умереть, Я должен тебя увидеть. Я приду за тобой. Не умирай, пока мы не свидимся снова!»
Образ Каэдэ взирал на меня темными глазами, полными упрека и печали.
Юки приподнялась и взглянула на меня, дивясь долгому молчанию:
– Шизука решила, что тебе это нужно знать. Между вами что‑то было? Мой отец намекал на особые отношения, на некую неспелую влюбленность. Говорят, Каэдэ способна околдовать любого, кто на нее посмотрит.
Я ничего не ответил. Юки порывисто встала и начала одеваться.
– Он ошибся, не так ли? Ты любил ее по‑настоящему. – Она схватила меня за руки и развернула к себе лицом. – Ты любил ее, – повторила она, и в голосе зазвенела ревность. – Это чувство прошло?
– Это чувство никогда не пройдет, – сказал я. – Даже если она умрет, я буду любить ее.
Я говорил искренне, жаль, что мои слова были обращены не к Каэдэ.
– Та часть твоей жизни завершилась, – тихо, но отчетливо произнесла Юки. – Навсегда. Забудь Каэдэ! Ты больше никогда ее не увидишь.
Я ощутил в ее тоне гнев и разочарование.
– Ты бы ничего не узнала, если бы не заговорила о ней сама.
Я высвободил руки и оделся. Тепло покинуло мое тело так же быстро, как пришло. Жаровня остывала.
– Принеси угля, – попросил я Юки, – и лампы. Я должен закончить работу.
– Такео, – начала она, но вдруг резко замолчала. – Я пришлю служанку, – сказала она, поднимаясь.
Уходя, Юки коснулась сзади моего плеча, но я никак не отреагировал. Физически мы были невероятно близки: ее руки ласкали и наказывали меня. Мы убивали людей, стоя спиной к спине, мы занимались любовью. Однако она едва задела частицу моего сердца, и в тот момент мы оба это знали.
Я не показал и тени своего горя, хотя в глубине души скорбел об утрате Каэдэ и о жизни, которую мы могли бы провести вместе. От Шизуки больше не приходило известий, хотя я непрестанно подслушивал разговоры гонцов. Юки ни разу не упомянула о Каэдэ. Я не мог поверить, что Каэдэ умерла, и отгонял от себя дурные мысли, но ночами все становилось иначе.
С ив и кленов упали листья – поблекли последние краски. По мрачному небу на юг летели косяки диких гусей. Гонцы появлялись все реже: город закрывался на зиму. Изредка доходили известия о делах Племени, о сражениях в Трех Странах и неизменно об исполнении заказов нашего ремесла.
Именно так в Племени называли шпионаж и убийства – ремесло, которое исчисляется человеческими жизнями. Об этом я тоже делал записи, часто сидя допоздна с Госабуро, торговцем, легко переходившим с обсуждения урожая соевых бобов на проблемы фатального толка. И те, и другие приносили прибыль, хотя сбор урожая зависел от гроз, а убийства – нет. Правда, один из тех, кого предполагалось умертвить, утонул до того, как до него добралось Племя, вызвав бесконечные споры о порядке оплаты.
Члены семьи Кикута, более кровожадные, становились наемными убийцами, а Муто – хорошими шпионами. Эти две семьи считались в Племени аристократией, остальные три – Курода, Кудо и Имаи – выполняли черную работу: слуг, мелких воришек, осведомителей и тому подобное. Поскольку традиционные умения высоко чтились, между Кикута и Муто заключалось много браков, реже они вступали в союз с другими семьями, хотя в таких исключительных случаях появлялись гении вроде Шинтаро.
Разобравшись со счетами, Кикута Госабуро давал мне уроки генеалогии, объясняя сложные кровные связи в Племени, которое раскинуло свою паутину на территории Трех Стран, Севера и за их пределы. Госабуро был человеком грузным, с женственным двойным подбородком, с гладким и округлым, обманчиво добрым лицом. Запах перегара пропитал всю его одежду и кожу. Когда у Госабуро было хорошее настроение, он велел принести вина и переходил с генеалогии на историю – происхождение Племени и моих предков. За сотни лет мало что изменилось. Военные вожди поднимались к вершинам власти и теряли ее, кланы процветали и исчезали, а ремесло Племени существовало всегда. Правда, теперь Араи собрался уничтожить Племя. Все остальные могущественные повелители с Племенем сотрудничали. Только Араи хотел искоренить его.
При мысли об этом замысле у Госабуро от смеха затряслись складки подбородка.
Сначала меня использовали только в качестве шпиона, посылали подслушивать разговоры в тавернах и чайных домах, велели забираться на крыши домов ночью и внимать секретам, которые мужчины рассказывали женам и детям. Я постиг тайны и страхи горожан, определил стратегию клана Ешида на предстоящую весну, узнал о беспокойствах по поводу намерений Араи за границей и о крестьянских волнениях ближе к дому. Я ходил в горные деревни, выслушивал крестьян и выявлял зачинщиков.
Как‑то вечером Госабуро недовольно цокнул языком из‑за длительной задолженности. Нам не просто не заплатили, а сделали новый заказ. Фурода, воин низшего чина, занялся земледелием, чтобы содержать большую семью и потворствовать своим прихотям. После имени я прочел о принятых против него мерах запугивания: поджог амбара, похищение дочери, избиение сына, уничтожение собак и лошадей. Несмотря ни на что, он продолжал еще глубже влезать в долги к Кикутам.
– Это клиент для Пса, – сказал торговец вошедшему Акио.
Все, кроме Юки, называли меня новым прозвищем.
Акио взял свиток и пробежал глазами по печальной истории Фуроды:
– Ему предоставили слишком длительную отсрочку.
– Он милый человек. Я знаю его с детства, но не могу и дальше соглашаться на уступки.
– Дядя, если ты с ним не разделаешься, то все привыкнут к снисходительности, – заявил Акио.
– В этом‑то вся и беда. Сейчас никто не платит вовремя. Все думают, что им это сойдет с рук, если уж сходит Фуроде. – Госабуро глубоко вздохнул, его глаза почти исчезли за складками щек. – Беда в том, что я чересчур мягкосердечен. Все братья твердят мне об этом.
– Пес тоже готов пожалеть любого, – отметил Акио. – Но мы выбиваем из него эту дурь. Пес позаботится о Фуроде. Ему это пойдет на пользу.
– Если убить кредитора, он уже никогда не вернет долг, – сказал я.
– Зато вернут остальные, – возразил Акио, словно объяснял простаку очевидную истину.
– Часто проще востребовать что‑то у мертвеца, чем у живого человека, – извиняясь, добавил Госабуро.
Я не был знаком с этим беспечным, сладострастным, безответственным человеком, и мне не хотелось убивать его. Но я убил. Прокрался ночью в дом на краю города, усыпил собак, стал невидимым и проскользнул мимо стражников. Все входы были заперты на засов, но я дождался его у отхожего места. Я заранее наблюдал за домом и знал, что хозяин всегда встает рано утром, чтобы облегчиться. Грузный, мясистый Фурода давно перестал следить за собой и передал сыновьям тяжелую работу на земле. Он стал дряблым и умер без звука.
Когда я раскрутил гарроту, начался дождь. Черепица на стенах была скользкой. Дождь переходил в снег. Я вернулся в дом Кикуты, подавленный темнотой и холодом, словно они вкрались мне в душу и оставили там свою тень.
Сыновья Фуроды заплатили долги, и Госабуро остался мной доволен. Я не подал вида, насколько меня потрясло это убийство, но следующее поручение оказалось еще хуже. Это был заказ семьи Ешида. В своей решимости положить конец волнениям в деревне до наступления зимы, они попросили устранить основного зачинщика. Я знал заводилу, слышал о его тайных полях и никому ничего не говорил. Теперь я открыл Госабуро и Акио, где его можно застать в одиночку каждый вечер, и меня послали на убийство.
Он спрятал рис и батат в небольшой пещере, которую вырезал в горе, и укрыл их камнями и ветками. Крестьянин работал на краю поля, когда я молча подошел к склону. Я недооценил противника: он оказался сильней, чем я думал, и яростно отбивался мотыгой. Во время борьбы я отбросил капюшон, и он увидел мое лицо. Казалось, он узнал меня и ужаснулся. В это мгновение я оставил в бою двойника, а сам подошел сзади и нанес удар в горло. Он успел выкрикнуть:
– Господин Шигеру!
Я был весь в крови, своей и чужой, голова шла кругом от удара. Мотыга скользнула по коже, и из царапины текла кровь. Последний вопль глубоко встревожил меня. Звал ли он на помощь дух Шигеру или спутал меня с ним? Задать вопрос не удалось, пустые глаза глядели в сумрачное небо. Он замолк навеки.
Я стал невидимым и в таком состоянии добрался почти до дома – рекордный срок. Я хотел бы остаться незримым навсегда. Выкрик вожака крестьян долго преследовал меня, затем вспомнились слова Шигеру, произнесенные очень давно, в Хаги: «Я никогда не нападал на безоружного человека и не убивал ради забавы».
Господа остались очень довольны. Смерть зачинщика устранила все проблемы. Селяне сразу стали понятливыми и покорными. Многим предстояло умереть от голода до конца зимы. Превосходный исход, по мнению Госабуро.
Шигеру стал сниться мне каждую ночь. Он заходил в комнату и стоял передо мной, словно только что вышел из реки, обливаясь водой и кровью. Он молчал, не отрывая от меня взгляда, словно изучал меня с тем же терпением цапли на охоте, как некогда ожидал, когда ко мне вернется речь.
Постепенно стало ясно, что жизнь невыносима, но я не знал, как ее изменить. Я заключил договор с Кикутами и не находил в себе сил его выполнять. Я пошел на этот шаг сгоряча, на пике эмоций, не думая, что переживу ту ночь, не понимая себя самого. Я надеялся, что мастер Кикута поможет мне разрешить глубинные противоречия моей натуры, а он послал меня в Мацуэ с Акио, где жизнь в Племени учила меня скрывать чувства, разрываясь между крайностями, однако никак не способствовала их смягчению: противоречия просто загонялись вглубь.
Дурной настрой усилился еще больше, когда ушла Юки. Она ничего мне не сказала, просто взяла и исчезла. Утром я слышал ее голос и шаги во время тренировки. Она подошла к парадной двери и удалилась, ни с кем не попрощавшись. Я ждал ее возвращения, но она не вернулась. Я пытался выведать невзначай, где она; ответы были весьма уклончивы, а я не хотел спрашивать у Акио или Госабуро напрямую. Я сильно скучал по ней и в то же время чувствовал облегчение – передо мной больше не стоял вопрос, спать с ней или нет. Каждый день с того момента, как она рассказала мне о Каэдэ, я обещал себе, что не стану заниматься с ней любовью, но когда наступала ночь…
Два дня спустя я думал о Юки во время медитации, которая следовала за утренними упражнениями. Кто‑то из слуг подошел к двери и тихо позвал Акио. Он медленно открыл глаза и с видом нерушимого спокойствия, которое приходило к нему после каждой медитации (хотя я убежден, что оно напускное), встал и приблизился к двери.
– Прибыл мастер, – сказала девушка. – Он ждет вас.
– Эй, Пес, – крикнул мне Акио.
Никто не шевельнулся, даже не поднял глаз, когда я вставал. Акио кивнул головой в сторону выхода, и я последовал за ним в гостиную, где пили чай Кикута Котаро с Госабуро.
Мы вошли и поклонились до пола.
– Сядьте, – велел Котаро и задержал на мне взгляд. Затем обратился к Акио: – Были какие‑нибудь проблемы?
– Практически нет, – ответил Акио, подразумевая, – что некоторые трудности возникали.
– Каким было его поведение? Есть на что пожаловаться?
Акио медленно покачал головой.
– А до отправления из Ямагаты?
Котаро давал мне понять, что ему известно обо мне все.
– Все улажено, – кратко ответил Акио.
– Парень принес нам пользу, – вставил Госабуро.
– Рад слышать, – сухо произнес Котаро. Госабуро поднялся и ушел под предлогом, что у него срочные дела в лавке. Мастер повернулся ко мне:
– Вчера вечером я разговаривал с Юки.
– Где она?
– Неважно. Она сообщила новые сведения, которые меня несколько взволновали. Мы не знали, что Шигеру поехал в Мино с конкретной целью – найти там тебя. Господин Отори убедил Муто Кенжи, что встреча произошла случайно.
Котаро сделал паузу, но я молчал. Я вспомнил день, когда Юки узнала о Шигеру, подстригая мне волосы. Она сочла это важной информацией, достаточно важной, чтобы доложить мастеру. Несомненно, она рассказала обо мне все.
– Похоже, Шигеру располагал более подробными сведениями о Племени, чем мы думали, – сказал Котаро. – Так?
– Шигеру действительно знал, кто я. Он много лет дружил с мастером Муто. Это все, что мне известно о его отношениях с Племенем.
– Он больше ничего тебе не говорил?
– Нет, – солгал я.
Шигеру сказал мне кое‑что одним вечером в Цувано: он поставил перед собой задачу разузнать все о Племени и накопил больше информации, чем любой непосвященный. Я не передал подробности Кенжи и не видел причин откровенничать с Котаро. Шигеру мертв, я связан с Племенем, но не намерен разглашать чужие секреты.
– Юки задала мне тот же самый вопрос, – заметил я, пытаясь говорить и выглядеть как можно простодушней. – Какое теперь это имеет значение?
– Мы считали, что хорошо изучили Шигеру, знали его жизнь, – ответил Котаро. – Он не перестает удивлять нас даже после смерти. Он утаил многое от Кенжи, включая свою любовную связь с Маруямой Наоми. Что еще он скрывал?
Я пожал плечами, задумавшись о Шигеру. За добродушную улыбку, внешнюю открытость и простоту его прозвали Фермером. Шигеру все недооценивали, в особенности Племя. Он оказался более значительным человеком, чем все ожидали.
– Шигеру мог сохранить запись того, что ему известно о Племени?
– Он многое записывал, – озадаченно произнес я. – Времена года, земледельческие эксперименты, состояние почвы и урожай, положение вассалов. Ему помогал Ихиро, бывший учитель, но часто Шигеру делал это самостоятельно.
Я представил, как он работает допоздна: мерцает лампа, в комнату проникает холод; умное оживленное лицо так отличается от привычного выражения безразличия.
– А как насчет путешествий? Ты часто сопровождал Шигеру?
– Нет, если не считать побега из Мино.
– И много он странствовал?
– Не знаю. Пока я оставался в Хаги, он не покидал города.
Котаро нахмурился. Опустилась тишина. Я едва слышал чужое дыхание. Издалека доносились голоса из лавки и другой части дома, щелкали счеты, разговаривали покупатели, на улице кричали коробейники. Поднялся ветер, засвистел под навесом крыши, колебля ширмы. Приближался снегопад.
Наконец мастер заговорил:
– Вероятней всего, он оставил записи. В этом случае они должны быть найдены. Если бумаги попадут в руки Араи, случится катастрофа. Тебе придется ехать в Хаги. Узнай, существуют ли документы, и привези их сюда.
Я не верил своим ушам. Я думал, что мне никогда не побывать там снова. А теперь меня посылают в дом, который я так люблю.
– Вся проблема – в соловьином этаже, – сказал Котаро. – Насколько мне известно, Шигеру построил его вокруг своего дома, а ты знаешь, как ступать по нему.
Я словно уже был там, вдыхал тяжелый ночной воздух шестого месяца, бежал бесшумно, как привидение, услышал голос Шигеру: «Ты сумеешь проделать это еще раз?»
Я пытался контролировать выражение лица, но губы сами растянулись в улыбку.
– Ты должен отправляться прямо сейчас, – продолжил Котаро. – Надо вернуться обратно до снегов. Год заканчивается. К середине первого месяца и Хаги, и Мацуэ будут завалены снегом и закрыты.
До этого момента он ничем не выдавал своих чувств, но тут я понял, насколько он зол. Наверное, заметил мою улыбку.
– Почему ты никогда не говорил об этом? – грозно спросил он. – Почему скрыл от Кенжи?
Я сам начинал закипать:
– Шигеру счел нужным умолчать, и я следовал его примеру. Первую присягу я давал ему. Я никогда не решился бы выдать чужие секреты. Тогда я служил клану Отори.
– И до сих пор так думаешь, – вставил Акио. – Это вопрос верности. Он всегда будет терзать тебя. – И едва слышно добавил: – Собака знает только одного хозяина.
Я повернулся к нему, чтобы встретиться глазами, заставить его замолчать, усыпить, но Акио бросил на меня презрительный взгляд и снова уставился в пол.
– Что же, рано или поздно вопрос разрешится, – ответил Котаро. – Полагаю, новое задание в полной мере выявит, кому ты предан. Если Ихиро знает о существовании и содержании записей, то его, безусловно, придется убрать.
Я молча поклонился, сомневаясь, что мое сердце ожесточилось настолько, чтобы убить Ихиро, который был учителем Шигеру, а затем моим: прежде мне не раз хотелось проучить старика, когда он наказывал меня, но он – один из Отори, он живет в доме Шигеру. Я связан с ним долгом и верностью, а также уважением, и как я только что понял, привязанностью.
В то же время я остро ощущал гнев мастера. Он чем‑то напоминал беспрестанную ярость Акио по отношению ко мне, словно они оба ненавидели и боялись меня. «В семье Кикуты обрадовались, когда узнали, что Исаму оставил сына», – как‑то сказала жена Кенжи. Если это такая большая радость, то почему они относятся ко мне настороженно? А еще она добавила: «Мы все были очень довольны». Юки упоминала о старой любви своей матери к Шинтаро. Разве могла смерть Шинтаро доставить ей радость?
В тот момент мать Юки казалась всего лишь болтливой старушкой, и я принял ее слова на веру. Позже она проявила себя во всем блеске: льстила мне, гладила меня по шерстке так же, как массировала виски своими чудотворными руками. Отношение семьи Кикута к моему неожиданному поведению было не столь однозначным, как они пытались представить: возможно, они пришли в восторг от моих способностей, но нечто во мне их встревожило, и я не мог понять, что именно.
Запугать меня не удалось, гнев вызвал во мне только упрямство, зажег огонь непослушания и придал сил. Я чувствовал, как дух противоречия растет во мне, и пытался понять, зачем судьба снова посылает меня в Хаги.
– Наступают смутные времена, – сказал мастер, разглядывая меня, словно читал мои мысли. – Дом семьи Муто в Ямагате подвергся обыску и расхищению. Искали тебя. Однако сейчас Араи уже в Инуяме, а до Хаги оттуда далеко. Возвращаться туда рискованно, однако намного реальнее опасность того, что документы попадут в чужие руки.
– А что, если бумаг нет в доме Шигеру? Они могут быть спрятаны где угодно.
– Предположим, Ихиро в курсе. Допроси его и принеси записи во что бы то ни стало.
– Я должен отправляться прямо сейчас?
– Чем раньше, тем лучше.
– Под личиной актера?
– В это время года актеры сидят дома, – презрительно сказал Акио. – К тому же мы едем вдвоем.
Мне совсем не по душе пришлась перспектива путешествовать в компании Акио.
– Акио будет сопровождать тебя, – сказал мастер. – Ваш дед недавно умер, и вы направляетесь в Хаги на поминальную службу.
– Я предпочел бы поехать без Акио, – заявил я. Акио фыркнул. Котаро ответил:
– У тебя не может быть предпочтений. Только послушание.
Во мне вспыхнула искра упрямства, и я посмотрел ему прямо в глаза. Котаро выдержал взгляд. Однажды он усыпил меня таким образом, но на сей раз я не поддался. Нечто в нем дрогнуло. Я вгляделся еще пристальней, и проникся подозрением: этот человек убил моего отца.
Я ужаснулся промелькнувшим мыслям, невольно стиснул зубы от напряжения, но взора не отводил. На лице мастера отразилось изумление, его глаза помутнели. Акио вскочил на ноги и ударил меня так, что я едва не упал.
– Как смеешь ты проделывать такое с мастером? В тебе нет ни капли уважения, мерзавец.
– Сядь, Акио, – велел Котаро.
Я бросил на него взгляд, но он смотрел в сторону.
– Извините, мастер, – робко произнес я. – Простите меня.
Мы оба знали, насколько никчемны мои слова. Он быстро встал, пылая от злости.
– С того момента, как ты появился в Племени, мы пытаемся защитить тебя от собственной глупости. – Котаро не повысил голоса, но в ярости его сомневаться не приходилось. – Не только ради тебя, конечно. Ты знаешь, какими обладаешь талантами, и как они важны для нас. Но воспитание, смешанная кровь и характер – все это вредит тебе. Я надеялся, что тренировки исправят отрицательные стороны, однако у нас нет времени продолжать занятия. Акио поедет с тобой в Хаги, и ты будешь подчиняться ему во всем. Он намного опытней тебя, знает расположение домов, где вы будете в безопасности, располагает информацией о людях, которым можно доверять.
Он выдержал паузу, дожидаясь знака согласия, затем продолжил:
– Мы заключили договор в Инуяме. Тогда ты нарушил приказ и вернулся в замок. Смерть Йоды принесла Племени одни неприятности. При его правлении мы чувствовали себя намного лучше, чем при Араи. Не говоря уже о правилах послушания, которые любой ребенок усваивает до семи лет, твоя жизнь принадлежит мне по твоему собственному решению.
Я молчал. Мне казалось, что Котаро вот‑вот поставит на мне крест, что заканчивается его терпение, основанное на понимании человеческой сущности, которое меня раньше так успокаивало. Почти иссякло и мое доверие. Ужасное подозрение, единожды возникнув, не давало покоя: мой отец погиб по вине Племени, может, даже от рук самого Котаро, когда пытался уйти от них. Позже мне предстояло найти объяснение тому, как со мной обходятся Кикута, с каким упорством они настаивают на послушании, почему столь двойственно относятся к моим способностям и презирают мою преданность Шигеру, однако на тот момент размышления только усилили мою подавленность. Меня ненавидел Акио, я оскорбил мастера Кикуту, меня бросила Юки, Каэдэ, вероятно, умерла… Перечислять дальше не хотелось. Я продолжал хранить молчание, пока Кикута с Акио обсуждали детали путешествия.
Мы отправились следующим утром. На дороге встречалось много путников, которые возвращались до начала снегопадов домой на зимние праздники. Мы растворились в толпе – два брата, направляющиеся на похороны родственника. Мне не составило труда изображать человека, сломленного горем. Это было так близко к моему истинному состоянию. Лишь одно рассеивало окутавшую меня тьму – я снова увижу Хаги, снова услышу знакомую зимнюю песню.
Хаймэ, бывший партнер по тренировкам, сопровождал нас в течение первого дня. Он собирался присоединиться на зиму к группе борцов, чтобы готовиться к весенним соревнованиям. Мы ночевали с борцами, ужинали вместе с ними. Атлеты поглощали огромные порции рагу из овощей и цыплят, якобы приносящих удачу, потому что крылья цыплят никогда не касаются земли. Лапша из риса и гречихи расходилась в таких количествах, что иной семье хватило бы на неделю. Хаймэ уже походил на них своим грузным телом и спокойным лицом. Он с самого детства был знаком с этой группой, и борцы по‑доброму подшучивали над ним.
Перед едой мы вместе мылись в огромной паровой бане, построенной над горячим серным источником. Массажисты и тренеры без устали натирали и теребили массивные конечности и торсы. Казалось, что находишься среди расы гигантов. Конечно же, все знали Акио и относились к нему с шутливым уважением, как к родичу хозяина, и в то же время с добродушным презрением, поскольку он не борец. Обо мне никто не спрашивал и вообще не обращал на меня внимания. Борцы жили в собственном обособленном мире. Я, очевидно, мало имел к нему отношения, и потому не мог их интересовать.
В разговоры я не вступал, но слушал внимательно. Узнал расстановку сил на весеннем соревновании, надежды и настроения борцов, оценил шутки, которые передавались шепотом среди массажистов, изучил ставки и то, как они отклонялись или принимались. Поздно вечером, когда Акио велел отправляться спать, и я уже лежал на тюфяке в общем зале, я услышал, как он разговаривает с Хаймэ в комнате внизу. Они решили на прощанье посидеть за чашкой чая.
Я переключил внимание с храпа борцов и сконцентрировался на голосах внизу. Через пол отчетливо доносились звуки беседы. Меня всегда поражало, с каким постоянством Акио забывает об остроте моего слуха. Наверное, он не привык признавать чужое превосходство и оттого недооценивал меня. Сначала я усматривал в этом практически единственную слабость Акио, потом догадался, что он намеренно хочет довести до меня некоторые сведения.
Беседа шла своим чередом: приятели толковали о предстоящей тренировке, о старых друзьях, но потом вино развязало им языки.
– Вы поедете в Ямагату? – спросил Хаймэ.
– Вряд ли. Мастер Муто до сих пор в горах. Дом пуст.
– Я думал, Юки вернулась в семью.
– Нет, она в деревне Кикуты, к северу от Мацуэ. Она останется там, пока не родится ребенок.
– Ребенок?
Хаймэ, видимо, поразился не меньше меня. Они долго молчали. Акио отхлебнул вина. Когда он заговорил снова, голос стал значительно тише.
– Она носит ребенка Пса.
Хаймэ буквально зашипел в ответ:
– Извини, кузен, не хочу огорчать тебя, но это входило в план?
– А что тут такого?
– Я всегда думал, что ты и она… что вы когда‑нибудь поженитесь.
– Мы повенчаны с детства, – сказал Акио. – Не исключено, что еще поженимся. Мастера хотели, чтобы Юки переспала с ним, утихомирила его и, если получится, зачала ребенка.
Если Акио и чувствовал обиду, он этого не показывал.
– Мне пришлось изображать ревность и подозрительность, – прямо заявил он. – Если бы Пес догадался, что им манипулируют, то вряд ли бы клюнул на удочку. Притворяться почти не понадобилось – я и не думал, что Юки это так понравится. Поверить не могу, что она была с ним, искала встречи день и ночь, как сучка во время течки…
Он резко замолчал. Затем, судя по звуку, залпом выпил чашку вина, открыл флягу и налил еще.
– Нет худа без добра, – сказал Хаймэ, слегка повеселев. – Младенец унаследует редкое сочетание талантов.
– Так думает и мастер Кикута. К тому же ребенок будет с нами от рождения. Его правильно воспитают, без всяких выкрутасов Пса.
– Изумительная новость, – отметил Хаймэ. – Неудивительно, что в последнее время ты выглядишь таким озабоченным.
– Я часто думаю о том, как убью его, – признался Акио, сделав большой глоток.
– Тебе уже отдали приказ? – угрюмо спросил Хаймэ.
– Все зависит от того, что случится в Хаги. Можно сказать, у него остается последний шанс.
– Пес о чем‑нибудь догадывается? То есть понимает, что его испытывают?
– Когда догадается, будет уже поздно, – ответил Акио и после долгой паузы добавил: – Если бы Кикута знали о его существовании, то разыскали бы ребенка в раннем детстве и взрастили. Но Пса погубило сначала воспитание, а потом знакомство с Отори.
– Отец умер до его появления на свет? Ты знаешь имя убийцы?
– Тянули жребий, – прошептал Акио. – Неважно, кто выполнял приказ, решение принималось всей семьей. Мастер ввел меня в курс дела в Инуяме.
– Печально, – пробормотал Хаймэ. – Сколько способностей пропадает впустую.
– Причина в смешении кровей, – объяснил Акио. – Иногда в таких случаях рождаются редкие таланты, но, похоже, часто они не отличаются остротой ума. А единственное лекарство против глупости – смерть.
Вскоре они легли спать. Я лежал неподвижно с закрытыми глазами до самого рассвета, сознание с трудом переваривало новую информацию. Я понял, что уже неважно, выполню я задание в Хаги или нет. Акио найдет повод убить меня.
Когда я утром прощался с Хаймэ, он отвел глаза, хотя в голосе звучала напускная веселость. Затем хмуро смотрел нам вслед, наверное, думал, что уже никогда меня не увидит.
Мы провели в пути три дня, почти не разговаривая, пока не добрались до границы, за которой начинались земли Отори. Пересечь границу не составило труда – у Акио нашлись все необходимые документы. Решения всегда принимал он: где обедать, где ночевать, по какой дороге идти. Я покорно следовал за ним. Я знал, что бояться нечего, пока мы не прибыли в Хаги. Только я мог пробраться в дом Шигеру через соловьиный этаж. Некоторое время спустя я даже начал сожалеть, что мы не подружились в пути. Казалось, вся дорога коту под хвост. Мне так не хватало товарища вроде Макото или старого знакомого из Хаги, Фумио, с кем я мог бы поговорить и поделиться путаницей своих мыслей.
Я ожидал, что сельская местность на территории Отори будет столь же процветающей, какой я ее впервые увидел, проезжая здесь с Шигеру, однако повсюду остались следы от буйства гроз и голода, который за ними последовал. Многие деревни казались покинутыми, поврежденные дома покосились, изголодавшиеся люди просили милостыню у дороги. Я уловил обрывки разговоров о том, что теперь господа Отори требуют шестьдесят процентов урожая вместо прежних сорока, и что проще покончить с собой и убить детей, чем медленно умирать от голода зимой. Властителям предстояло содержать и кормить армию, которую собирали для сражения с Араи.
Чуть раньше мы могли быстро добраться на лодке, но зимние штормовые ветра, уже достигшие побережья, принесли с собой серые пенистые волны. Рыболовные лодки были пришвартованы, где возможно, или вытащены далеко на сушу до весны. Рыбацкие семьи жгли костры на берегу, выпаривая соль из морской воды. Пару раз мы останавливались погреться и перекусить, Акио платил несколько мелких монет. Пища была скудной: морская рыба, суп из бурых водорослей, морские ежи и моллюски.
Какой‑то местный рыбак предложил купить у него дочь, забрать ее в Хаги, попользоваться или продать в бордель. Девочке едва исполнилось тринадцать, она лишь слегка округлилась. Симпатичной не назовешь, но я до сих пор помню ее лицо, напуганные глаза, слезы, взгляд облегчения, когда Акио вежливо отказал, отчаяние отвернувшегося отца.
Той ночью Акио жаловался на холод. Он сожалел о своем решении.
– Девчонка согрела бы меня, – повторял он.
Я представил себе, как девушка спит рядом с матерью, как ее терзает выбор между голодной смертью и рабством. Я думал о семье Фуроды, которую выгнали из обветшалого, но удобного дома, вспоминал о крестьянине, убитом на тайном поле, о деревне, которая обречена из‑за меня на вымирание.
Эти беды никого не заботили – так устроен мир, – но меня они преследовали непрерывно. По ночам я предавался размышлениям, не дававшим покоя весь день.
Юки носит моего ребенка. Племя его воспитает, а я, вероятно, никогда не увижу.
Кикута убили моего отца за то, что он нарушил закон Племени, они, не колеблясь, покончат и со мной.
Я не строил далеко идущих планов и не принимал решений. Я просто коротал долгие ночные часы, а в голове вертелись мысли, как камешки на ладони, которые поворачиваешь, чтобы лучше рассмотреть.
В окрестностях Хаги горы уходили прямо в море. Пришлось свернуть в глубь материка и подниматься по крутому склону, пока мы не одолели последний перевал и стали спускаться к городу.
Сердце переполнялось чувствами, но я молчал, ничем не выдавая себя. Город, как и прежде, лежал в колыбели залива, окруженный реками‑близнецами и морем. Наступил вечер зимнего солнцестояния, и тусклые лучи едва пробивались сквозь серые тучи. Деревья оголились, опавшие листья густо устилали землю под ногами. Дым от рисовых стеблей голубой стеной окутал реку до самого каменного моста.
Начались приготовления к празднику: кругом висели священные веревки из соломы, у дверей домов стояли сосны с темными иглами, часовни наполнялись людьми. Вода в реке прибывала – было время прилива. Вода пела свою бурную песнь, и за пенящейся волной я словно слышал голос каменщика, замурованного внутри своего творения, ведущего вечную беседу с рекой. С мели поднялась цапля, мы спугнули ее своим приближением.
Пересекая мост, я снова прочел надпись, слова, некогда произнесенные Шигеру: «Клан Отори приветствует справедливых и преданных. Остерегайтесь, неправедные и неверные».
Неправедные и неверные. Как раз обо мне. Я предал Шигеру, который доверил мне свои земли, и стал несправедливым и безжалостным, как все в Племени.
Я шел по улицам, свесив голову и опустив глаза, изменяя черты лица, как учил меня Кенжи. Я не думал, что кто‑нибудь узнает меня. За последние месяцы я немного подрос, похудел, но стал более мускулистым. Волосы коротко острижены, одежда ремесленника. Язык тела, речь, походка – все изменилось с тех пор, как я шествовал по этим же улицам молодым господином из клана Отори.
Мы направились в пивоварню на краю города. Я проходил мимо десятки раз, не ведая о том, какие дела там творятся. Но Шигеру должен был знать.
Мне стало спокойней оттого, что он следил за деятельностью Племени, был осведомлен о вещах, которых даже они не знали, например, о моем существовании.
В пивоварне готовились к зимней работе. Заготавливали в огромных количествах дрова, чтобы подогревать чаны. В воздухе стоял запах забродившего риса. Нас встретил маленький растерянный человек, похожий на Кенжи. Он принадлежал к семье Муто, звали его Юзуру. Хозяин не ожидал гостей в самом конце года, его взволновало мое присутствие и наш рассказ о секретном задании. Он поспешно провел нас в потайную комнату.
– Ужасные времена, – сказал он. – Отори предстоящей весной наверняка начнут снаряжаться на войну с Араи. Пока нас спасает только зима.
– Вы слышали о кампании Араи против Племени?
– О ней все говорят, – ответил Юзуру. – Поэтому нам велели поддерживать во всем Отори. – Он бросил на меня взгляд и обиженно произнес: – При Йоде дела обстояли намного спокойней. Привести его сюда – серьезная ошибка. Если кто‑нибудь узнает…
– Завтра нас уже не будет, – сказал Акио. – Просто надо кое‑что забрать из бывшего дома.
– Из дома господина Шигеру? Это безумие. Вас поймают.
– Не думаю. Он довольно талантлив.
В комплименте явно прозвучала насмешка, и я еще раз убедился, что Акио готов убить меня. Юзуру вытянул нижнюю губу:
– Даже обезьяны падают с деревьев. Что там такое важное?
– Мы полагаем, что Отори хранил подробные записи дел Племени.
– Шигеру? Фермер? Не может быть!
Взгляд Акио потемнел:
– Почему?
– Всем известно… ну, Шигеру был хорошим человеком. Его все любили. Его смерть – ужасная трагедия. Но он умер, потому что… – Юзуру заморгал и посмотрел на меня снисходительней. – Он был слишком доверчивый. Практически невинный. Какой из него заговорщик? Он и не догадывался о существовании Племени.
– У нас есть причины думать иначе, – сказал Акио. – До завтрашнего рассвета станет ясно, кто прав.
– Вы пойдете на дело сегодня ночью?
– Да, нужно вернуться в Мацуэ до начала снегов.
– Что ж, снег выпадет рано. Вероятно, до конца года. – Юзуру с радостью переключился на банальную тему о погоде. – Кругом приметы тяжелой долгой зимы. И если весна принесет нам войну, то лучше пусть не наступает как можно дольше.
В темной комнате было невыносимо холодно. Меня уже в третий раз прятали в подобной клетушке. Юзуру сам принес нам еды, чая, быстро остывшего, и вина. Акио пил вино, а я отказался, понимая, насколько важна предстоящей ночью острота чувств. Мы сидели молча.
В пивоварне стало тихо, хотя запах не развеялся. Я слушал звуки города, столь знакомые, что казалось, я знаю, с какой улицы доносится каждый из них, даже из какого дома. Мне удалось немного расслабиться. С Дайшоне, ближайшего храма, доносился звон колоколов вечернего молебна. Я представил себе открытое всем ветрам здание, темно‑зеленый сумрак рощи, каменные фонари на могилах господ Отори и их вассалов. Я намеренно погрузился в сон, надеясь увидеть предков.
Словно из белого тумана показался Шигеру, промокший насквозь, истекающий кровью, но с горящими черными глазами, в которых таилось немое послание. Внезапно я проснулся, дрожа от холода. – Выпей вина и успокойся, – сказал Акио. Я покачал головой, встал и сделал разминку для разогрева мышц, которой научился в Племени. Затем сел медитировать, я пытался сохранить тепло, сосредоточиться на предстоящем задании, собраться с силами сознательно выполнить то, что некогда мне удавалось инстинктивно.
Раздался колокольный звон с Дайшоне. Полночь. Я услышал приближение Юзуру, отворилась дверь. Он поманил нас рукой и провел через дом к внешним воротам. Там Юзуру разбудил стражников, и мы перебрались через стену. Залаяла собака, но ее тотчас утихомирили шлепком.
Было темно, хоть глаз выколи, с моря дул леденящий сырой ветер. В такую жуткую ночь никто не высовывается из дома. Мы молча дошли до берега реки и направились на юго‑восток, туда, где соединяются реки. Запруда для рыбы, которую я переходил вброд, обмелела во время отлива. За дамбой находился дом Шигеру. У ближайшего берега покачивались пришвартованные лодки. Мы когда‑то переплывали на них реку, чтобы попасть на земли с рисовыми полями и фермами. Шигеру учил меня искусству земледелия и орошения, способам выращивания различных культур. На этих же лодках доставлялась древесина для чайной комнаты и соловьиного этажа, они погружались глубоко в воду от тяжести пахучих досок, которые заготовляли в лесу за фермами. В ту ночь было слишком темно, нельзя было разглядеть даже горные склоны, где они росли.
Мы припали к земле у узкой дороги и пригляделись к дому. Свет не горел, виднелся только тусклый огонек жаровни в караульной у ворот. Я слышал, как глубоко дышат во сне охранники и собаки. Будь жив Шигеру, поспать на посту стражникам не удалось бы. Я разозлился и на них, и на себя.
– Знаешь, что делать? – прошептал Акио. Я кивнул.
– Так иди.
Планов мы не строили. Акио просто послал меня за добычей, словно сокола или охотничью собаку. Я неплохо представлял себе суть его замысла: когда я вернусь с записями, он заберет их, а потом сообщит, что меня, к несчастью, убили стражники и сбросили тело в реку.
Я пересек улицу, стал невидимым, перемахнул через стену и очутился в саду. Меня тотчас окутала приглушенная песня дома: вздохи ветра в деревьях, бурчание ручья, плеск водопада, наступление реки с началом прилива. Нахлынула печаль. Что я здесь делаю? Вернулся в дом ночью, как вор? Во мне взыграла кровь благородного отпрыска семейства Отори.
Соловьиный этаж простирался по всему дому, но для меня он не помеха. Даже в темноте я сумею пройти так, что пол не запоет. Я забрался по стене до окна верхней комнаты, выбрав тот же путь, что наемный убийца Шинтаро больше года назад. Прислушался. Кажется, комната пуста.
Ставни закрыли, чтобы не задувал ледяной ночной ветер, но не на засов. Я с легкостью раздвинул их и бесшумно проскользнул внутрь. В комнате было чуть теплее, зато гораздо темнее. Затхлый воздух свидетельствовал о том, что сюда давно никто не входил, разве что привидения.
Я слышал, как спит прислуга, и узнал каждого. Только того, кто мне нужен, среди них не нашел – Ихиро. Я спустился по узкой лестнице, чьи скрипы изучил как свои пять пальцев. Внизу я понял, что дом вовсе не погружен в темноту, как казалось снаружи. В самой дальней комнате, которую так любил Ихиро, горела лампа. Я тихо направился туда. Бумажная ширма была задернута, но лампа бросала на нее тень старика. Я отодвинул ширму.
Ихиро поднял голову и посмотрел на меня без тени удивления. Печально улыбнулся и развел руками.
– Чего ты хочешь? Ты же знаешь, я сделал бы все, чтобы подарить тебе покой, но я стар. Я чаще пользовался пером, чем мечом.
– Учитель, – прошептал я. – Это я, Такео.
Я вошел в комнату, закрыл за собой дверь и опустился перед ним на колени.
Ихиро вздрогнул, словно проснулся от глубокого сна, как будто он пребывал в мире мертвых, и его вновь потревожили живые. Он схватил меня за плечи и притянул к себе, поближе к свету.
– Такео? Это, правда, ты?
Он трогал мою голову, руки – проверял, не призрак ли я, – по щекам текли слезы. Затем обнял меня, прижав мою голову к плечу, словно встретил давно потерянного сына. Я чувствовал, как вздымается его худощавая грудь.
Ихиро немного отстранился и посмотрел мне в лицо.
– Я принял тебя за Шигеру. Он часто приходит ко мне по ночам. Стоит в проходе. Я знаю, чего он хочет, но что я могу поделать? – Старик смахнул слезы рукавом. – Ты стал очень похож на него. Прямо жутковато. Где ты пропадал все это время? Мы думали, тебя убили, но каждые пару недель возобновляются розыски, поэтому мы решили, что ты все еще жив.
– Меня прятало Племя, – сказал я, полагая, что старику известно о моем происхождении. – Сначала в Ямагате, а последние два месяца – в Мацуэ. Я заключил с ними сделку. Они похитили меня в Инуяме, но выпустили, чтобы я забрался в замок и вызволил Шигеру. В ответ я согласился пойти к ним на службу. Вы, наверное, не знаете, что во мне течет кровь Кикуты.
– Я догадывался об этом, – сказал Ихиро. – Зачем еще Муто Кенжи появляться в нашем доме? – Он взял мою руку и с благодарностью сжал ее. – Мы наслышаны о том, как ты спас Шигеру и свершил месть, убив Йоду. Признаюсь, раньше я считал, что Шигеру совершил большую ошибку, усыновив тебя, но ты опроверг все мои дурные предчувствия и сполна выполнил свой долг той ночью.
– Не совсем. Господа Отори – изменники, они выдали его Йоде и до сих пор не наказаны.
– Ты за этим сюда пришел? Твои слова принесли бы покой душе Шигеру.
– Нет, меня послали люди Племени. Они полагают, что господин Шигеру хранил о них записи, и хотят с моей помощью получить их.
Ихиро криво улыбнулся.
– После Шигеру осталось много записей. Я просматриваю их каждую ночь. Господа Отори заявили, что твое усыновление прошло незаконно, но поскольку ты погиб, а у Шигеру нет других наследников, его земли должны перейти обратно к замку. Я искал доказательства, хотел помочь получить владения, принадлежащие тебе по праву. – Его голос зазвучал громче и настойчивей. – Ты должен вернуться, Такео. Не меньше половины клана поддержит тебя в благодарность за то, что ты сделал в Инуяме. Многие подозревают, что дяди Шигеру вступили в заговор, который привел к его кончине, и возмущены до предела. Вернись и заверши свою месть!
Шигеру находился где‑то рядом. Я ждал, что он в любой момент войдет в комнату энергичной походкой, со своей неизменной добродушной улыбкой и темными глазами, которые казались откровенными, а на самом деле так много скрывали.
– Я действительно должен отомстить, – медленно произнес я. – Иначе покоя не обрести. Однако люди из Племени, несомненно, попытаются убить меня, если я уйду, и не только попытаются, но не успокоятся, пока не уничтожат меня.
Ихиро тяжело вздохнул.
– Не могу поверить, что ошибся в тебе, – сказал он. – Если это так, то лучше убей меня. Я стар и готов отправиться в другой мир. Но мне хочется убедиться, что дело Шигеру завершено. Ты прав, он вел записи, касающиеся Племени. Он считал, что Срединному Краю не видать спокойствия, пока Племя занимает столь сильную позицию, поэтому посвятил жизнь поиску сведений о них. Шигеру постарался утаить свои занятия ото всех, даже от меня. Он был крайне скрытным человеком, и никто об этом не подозревал. А как иначе? В течение десяти лет Йода и дяди пытались от него избавиться.
– Можешь показать мне бумаги?
– Я не отдам их Племени, – сказал он. Дрогнула лампа, и на лице Ихиро отразился лукавый взгляд, которого я никогда раньше не видел. – Принесу масла, а то мы скоро останемся в темноте. Я разбужу Шийо.
– Не надо, – сказал я, хотя мне и хотелось увидеть старую женщину, которая следила за домом и относилась ко мне, как к сыну. – Я не могу остаться.
– Ты пришел не один?
Я покачал головой:
– Снаружи меня ждет Кикута Акио.
– Он опасен?
– Он почти наверняка попытается убить меня. Особенно если я вернусь с пустыми руками. – Интересно, который час, чем теперь занимается Акио. Мой слух наполняла зимняя песня дома, так не хотелось с ней расставаться. Мой выбор сузился. Ихиро ни за что не передаст записи Племени, я же не способен убить его и заполучить бумаги самостоятельно. Я достал из‑за пояса нож, почувствовав в руке знакомый вес. – Остается только покончить с собой.
– Что ж, это выход, – сказал Ихиро и усмехнулся, – но не самый лучший. Ведь в этом случае никогда не найдут покоя духи, посещающие меня ночами. А убийцы Шигеру останутся безнаказанными.
Лампа зашипела. Ихиро встал:
– Принесу масла, – пробормотал он.
Я слышал, как он шаркает по дому, и подумал о Шигеру. Сколько ночей он сидел допоздна в этой комнате? Вокруг стояли коробки со свитками. Праздно разглядывая их, я вдруг ясно вспомнил деревянный сундук, который нес вверх по склону в подарок настоятелю, когда мы пришли в храм смотреть картины Сэссю. Мне показалось, что я увидел улыбку Шигеру.
Вернувшись и подлив в лампу масла, Ихиро сказал:
– В любом случае записи не здесь.
– Знаю, – ответил я. – Они в Тераяме.
Ихиро широко улыбнулся.
– Если хочешь выслушать мой совет, хотя раньше ты их всегда пропускал мимо ушей, то поезжай туда. Прямо сейчас, сегодня. Я дам тебе денег на дорогу. Монахи спрячут тебя на зиму. Там ты сможешь спланировать месть господам Отори. Именно этого хочет Шигеру.
– Я тоже. Но я заключил сделку с мастером Кикутой. Теперь я связан с Племенем обещанием.
– Полагаю, сначала ты присягнул в верности Отори, – отметил Ихиро. – Разве не он спас тебе жизнь до того, как Племя узнало о твоем существовании?
Я кивнул.
– Ты сказал, что Акио собирается убить тебя? Они уже подорвали твое доверие. Можешь пройти мимо него? Где он?
– Я оставил его на дороге. Он может оказаться где угодно.
– Ты услышишь его, не так ли? А как насчет тех уловок, которые ты использовал против меня? Находился в другом месте, когда я думал, что ты занимаешься.
– Учитель!
Я начал рассыпаться в извинениях, но он жестом попросил меня замолчать.
– Я прощаю тебе все. Не мое обучение помогло тебе вызволить Шигеру из Инуямы.
Он снова вышел и вернулся с ниткой монет и рисовыми пирогами, покрытыми бурыми водорослями. Я не захватил с собой ни мешочка, ни коробки, нужны были свободные руки. Я привязал деньги под одеждой, а пироги засунул за пояс.
– Найдешь дорогу? – спросил Ихиро, засуетившись, как всегда перед поездкой в часовню или иной вылазкой.
– Думаю, да.
– Я напишу письмо, чтобы тебя пропустили через границу. Напишу, что ты слуга нашего дома – так ты и выглядишь, – едешь делать приготовления для моего визита в храм в следующем году. Встретимся в Тераяме, когда сойдут снега. Дождись меня там. Шигеру в свое время заключил союз с Араи. Не знаю, как между вами обстоят дела, но тебе следует попросить у него защиты. Араи будет благодарен за любые сведения, которые можно использовать против Племени.
Ихиро взял кисть и быстро набросал текст.
– Писать еще не разучился? – спросил он, не поднимая глаз.
– Так себе.
– Придется тренироваться всю зиму. – Он запечатал письмо и встал. – Кстати, что случилось с Ято?
– Он попал в мои руки. Его хранят для меня в Тераяме.
– Время вернуться за мечом. – Он снова улыбнулся и заворчал: – Шийо убьет меня за то, что я не разбудил ее.
Я сунул письмо за пазуху, и мы обнялись.
– Странные капризы судьбы приводят тебя в наш дом, – сказал он. – Полагаю, эта связь неразрывна.
Голос сорвался, и он чуть не заплакал.
– Знаю, – прошептал я. – Постараюсь следовать вашему совету.
Я понимал, что не могу бросить этот дом и наследство. Они принадлежали мне. Я потребую свое достояние назад. Слова Ихиро содержали глубокий смысл. Пришла пора порвать с Племенем. Записи Шигеру помогут мне: я смогу договориться с Араи. Только бы добраться до Тераямы.

7

Я покинул дом тем же способом, каким вошел: через окно наверху, вниз по стене и через соловьиный этаж. Он спал под моими стопами, но я поклялся, что в следующий раз заставлю его петь. Я не стал перелезать через стену, что выходит на улицу, а тихо пробежал по саду и, невидимый, цепляясь за камни, как паук, пробрался сквозь отверстие, где ручей соединялся с рекой. Забравшись в ближайшую лодку, я отвязал ее, взял весло, которое лежало на корме, и оттолкнулся от берега.
Лодка тихо застонала под моим весом, волны забили о ее борта. К моему ужасу, небо прояснилось. Сильно похолодало, окрестности осветила почти полная луна. На берегу послышался глухой звук шагов, я послал к стене двойника и, сгорбившись, присел на корточки. Акио таким трюком не обманешь. Он спрыгнул со стены, словно в полете. Я снова стал невидимым, хотя и знал, что против Акио это оружие бессильно, и прыгнул в другую лодку, пролетев над поверхностью воды. Быстро развязав веревку, я оттолкнулся веслом. Акио приземлился в первую лодку и сохранил равновесие, снова приготовился к полету, а я раздвоился и наметил прыжок в противоположном направлении. Воздух свистел, когда мы пролетали мимо друг друга. Очутившись в лодке, я схватил весло и принялся грести изо всех сил. Мой двойник растаял, когда его схватил Акио, и противник вновь приготовился к прыжку. Единственным спасением было погрузиться в воду.
Я достал нож, и как только Акио приземлился, попытался ударить его. Он с легкостью увернулся, проявив свою обычную ловкость. Я просчитал каждое движение и успел ударить Акио веслом по голове. Он упал без сознания, а я восстанавливал равновесие на раскачавшейся лодке, чтобы не свалиться за борт. Пришлось бросить весло и вцепиться в деревянную корму. Не хотелось окунаться в ледяную воду, по крайней мере без всякого шанса прихватить с собой Акио. Когда я перебрался на другой конец лодки, Акио пришел в себя. Он взмыл в воздух и приземлился прямо на меня. Мы упали, и он схватил меня за горло.
Невидимый, но беспомощный, я был пригвожден его телом, как карп на дощечке у повара. У меня потемнело в глазах, и Акио слегка разжал пальцы.
– Предатель, – сказал он. – Кенжи предупреждал, что рано или поздно ты решишь вернуться к Отори. Я рад, что так вышло, потому что желал твоей смерти с момента нашей встречи. Теперь ты заплатишь за свою дерзость по отношению к Кикуте, за мою раненую руку. И за Юки.
– Убей меня, – ответил я, – как твоя семья убила моего отца. Тебя всю жизнь будуг преследовать духи наших предков. Ты будешь проклят до конца своих дней. Вы готовы резать братьев своих.
Лодка плыла, подгоняемая течением. Если бы в то мгновение Акио задушил меня или заколол ножом, мне не пришлось бы вспоминать эту историю. Но он не смог удержаться от последней издевательской реплики:
– Твой отпрыск будет принадлежать мне. Я выращу из него настоящего Кикуту. – Акио встряхнул меня изо всех сил. – Покажи лицо, – зарычал он. – Я хочу разглядеть твои глаза. Я заставлю ребенка презирать даже память о тебе. Хочу видеть, как ты умираешь.
Лодка попала на лунную дорожку. Ослепленный отраженным светом, я снова стал видимым и уставился прямо в глаза Акио. В них было именно то, что я ожидал: зависть и ненависть, которые мешали здраво мыслить и делали слабым.
Акио понял, что происходит, и попытался отвести взгляд, однако удар веслом не прошел бесследно: прежней быстроты реакции у него не было. Слишком поздно – он уже терял сознание от всепоглощающего кикутского сна. Акио тяжело опустился на бок, веки безумно дрожали в борьбе со сном. Лодка накренилась и закачалась, а Акио головой вперед соскользнул в реку.
Лодка поплыла быстрей, подгоняемая течением начавшегося прилива. В лунной дорожке я увидел, как мягко покачивается на плаву тело Акио. Я не собирался возвращаться, чтобы добить его. Надеялся, что он захлебнется или замерзнет до смерти, пусть судьба решает. Я взялся за весло и направился к дальнему берегу.
Добравшись до земли, я почувствовал настоящий холод. Кричали первые петухи, луна опустилась низко к горизонту. Трава на берегу хрустела от инея, камни и ветки сияли снежной белизной. Я спугнул спящую цаплю. Может быть, это та самая цапля, что прилетала за рыбой в сад Шигеру. Она вспорхнула с верхних ветвей ивы со знакомым слуху шлепком крыльев.
Силы были на исходе, но я слишком перенервничал и не думал о сне. Во всяком случае, надо было двигаться и попробовать согреться. Быстрым шагом я пошел по узкой горной тропе, ведущей на юго‑восток. Луна светила ярко, и я знал дорогу. К рассвету я пересек первый перевал и спустился к деревушке.
В селении царила тишина, лишь одинокая старуха раздувала угли в очаге. Она разогрела мне суп за монету. Я пожаловался на престарелого хозяина, который послал меня, несмотря на непогоду, через горы в далекий храм. Он сам вряд ли переживет зиму, а я там застряну надолго.
Она хихикнула:
– Тогда тебе придется стать монахом!
– Только не мне. Я люблю женщин.
Мои слова позабавили старуху, и она добавила к завтраку маринованные сливы. Увидев пригоршню монет, она предложила мне ночлег и еду. После горячей пищи я почувствовал приближение демона сна. Хотелось немедленно лечь, однако я очень боялся, что меня узнают, и уже пожалел об излишней разговорчивости. Я оставил Акио в реке, но волны часто выбрасывают свои жертвы на берег, как живых, так и мертвых. Я опасался преследования. Гордиться побегом из Племени не стоило. Ведь я поклялся когда‑то подчиняться им, и в тусклом утреннем свете начинал осознавать, как сложится теперь моя жизнь. Я принял решение вернуться к Отори, но вместе с этим обрекал себя на постоянный страх смерти. Племя соберет все силы, чтобы наказать изменника за ослушание. Проскользнуть сквозь паутину шпионов будет сложно, нужно передвигаться проворнее любого гонца и добраться до Тераямы до снегов.
Под свинцовым небом к вечеру второго дня пути я дошел до Цувано. Нахлынули воспоминания о первом знакомстве с Каэдэ, о наших занятиях, о тех днях, когда я в нее влюбился. А вдруг имя Каэдэ уже вывели на надгробной плите? Неужели мне придется до конца жизни каждый год зажигать свечи в день поминовения мертвых? Воссоединимся ли мы в другом мире, или нам не суждено встретиться ни здесь, ни на небесах? Меня терзали горе и стыд. Каэдэ чувствовала себя со мной в безопасности, а я бросил ее. Если судьба проявит благосклонность и вернет Каэдэ, я никогда больше ее не оставлю.
Я глубоко сожалел о своем решении уйти с Племенем и не раз перебирал в голове причины столь рискованного выбора. С одной стороны, я заключил договор и посвятил Племени свою жизнь. С другой – винил себя за тщеславие. Я хотел постичь и развить ту часть своей натуры, которая досталась мне от отца, от семьи Кикута, от Племени: темное наследие, дарующее таланты – предмет моей гордости. Я охотно поддался на уговоры, мне не хватило мудрости различить в них лесть, притворство и жестокость, мною попросту манипулировали. Интересно, есть ли у меня шансы спастись от преследования?
От мыслей голова шла кругом. Я шел будто в тумане. Посреди дня я немного поспал в канаве у дороги и проснулся от холода. Сохранить тепло поможет только движение. Я обогнул город и, спускаясь по горе, увидел за рекой дорогу. Течение казалось не очень сильным из‑за половодья, вызванного грозами, которые некогда задержали нас в Цувано. Берега выправили, деревянный мост так и остался разрушенным. Я заплатил лодочнику за переправу на другой берег. Так поздно уже никто не путешествовал, я оказался его последним клиентом. Лодочник с любопытством разглядывал меня. Вряд ли он из Племени, но мне было неловко в его присутствии. Я покинул лодку на противоположном берегу и быстро зашагал прочь. Когда я обернулся на повороте дороги, лодочник все еще смотрел вслед. Я кивнул на прощанье – он не ответил.
Стало невыносимо холодно, тело пронизывал влажный ледяной ветер. Я пожалел о том, что не позаботился о ночлеге. Если попаду в буран до следующего селения, то вряд ли выживу. До Ямагаты несколько дней пути. На границе феодов стоят посты, но, несмотря на письмо Ихиро и внешность слуги, мне не хотелось проводить там ночь – слишком много любопытных людей, слишком много стражников. Оставалось только продолжать путь.
Наступила ночь. Даже с моими тренированными глазами было трудно различать дорогу. Дважды я сбился с пути, пришлось возвращаться по своему следу. Один раз я провалился в какую‑то канаву с водой, промочил ноги до колен. Завывал ветер, из леса доносились странные звуки, и на ум приходили легенды о чудовищах и оборотнях, появилось такое ощущение, что за мной шагают мертвецы.
К тому времени как на востоке начало розоветь небо, я промерз до костей, меня всего трясло. Я обрадовался рассвету, но он не спас меня от мороза. Зато утро напомнило, насколько я одинок. Впервые закралась мысль, что если на границе феодов встретятся люди Араи, то придется сдаваться. Они отведут меня к Араи, но перед этим наверняка накормят и дадут напиться горячего. Меня посадят у огня и заварят обжигающий чай. Я уже ощущал лицом тепло пара, руками – чашку. Погрузившись в фантазии, я не заметил, как сзади появился человек.
Чье‑то присутствие за спиной просто поразило меня, и я резко обернулся. Как мог я не услышать звук шагов по дороге, дыхание? Я опасался окончательной потери слуха. Казалось, путник свалился с неба или пришел по воздуху, как привидение. Тут я понял, что передо мной действительно покойник, если разум мой не помутился от истощения. Это был неприкасаемый, Е‑Ан, которого замучили до смерти люди Араи в Ямагате.
От изумления я чуть не упал в обморок. Кровь отлила от головы, и я покачнулся. Е‑Ан удержал меня от падения вполне реальными руками, сильными и грубыми, с запахом дубленой кожи. Земля и небо закружились, темные пятна поплыли перед глазами. Е‑Ан опустил меня на землю, бережно поддерживая голову. В ушах стоял оглушительный рев. Я сидел, сгорбившись, а он удерживал меня, пока не стих шум и не прояснилось в глазах. Я посмотрел под ноги. Трава покрылась инеем, мелкие осколки грязного льда лежали между камнями. В кедрах завывал ветер. Помимо него, единственным звуком был стук моих зубов.
Е‑Ан заговорил. Узнать его голос не составило труда.
– Простите меня, господин. Я напугал вас. Я не хотел вас встревожить.
– Мне сказали, что ты умер. Передо мной живой человек или дух?
– Ну, возможно, я и умер на некоторое время, – прошептал он. – Так решили люди Араи и выкинули мое тело у болота. Но Тайный Бог имел на меня иные виды и послал обратно в этот мир. Моя работа здесь не завершена.
Я осторожно приподнял голову и посмотрел на Е‑Ана. У него появился свежий шрам, недавно заживший, от носа до уха, несколько зубов отсутствовали. Я взял его руку, подтянул к себе и увидел изуродованные пальцы без ногтей.
– Я должен просить у тебя прощения, – сказал я, борясь с приступом тошноты.
– На все, что случается с нами, воля Бога, – ответил он.
Я усомнился, что Господь может уготовить человеку истязания, однако промолчал.
– Как ты нашел меня?
– Ко мне пришел лодочник и сказал, что переправлял юношу, похожего на вас. Я ждал добрых вестей. Я знал, что вы вернетесь. – Он поднял котомку с обочины дороги и принялся развязывать ее. – В конце концов пророчество должно сбыться.
– Что за пророчество?
Я вспомнил, как жена Кенжи назвала его умалишенным.
Е‑Ан промолчал. Он достал два пирога из проса, помолился и протянул один мне.
– Ты всегда меня кормишь, – сказал я. – Боюсь, я не смогу есть.
– Тогда выпейте.
Е‑Ан протянул грубую флягу из бамбука. Я сомневался, что спиртное пойдет на пользу, но нужно было хотя бы согреться. Когда напиток достиг желудка, снова нахлынула ревущая темнота. Подступила тошнота, и я еще долго сотрясался в неистовых приступах.
Е‑Ан цокнул языком, словно лошади или быку. Он обладал терпением человека, привыкшего иметь дело с животными, хотя кожевник сталкивается с ними перед самой их смертью и снимает с них шкуру. Когда я пришел в себя, то сказал, что пора продолжать путь.
– Куда вы направляетесь? – спросил он.
– В Тераяму. Я там перезимую.
– Что ж, – произнес он и, как обычно, замолчал. Е‑Ан молился, прислушивался к внутренним голосам, о чем‑то раздумывал. – Хорошо, – наконец сказал он. – Мы пойдем через горы. Если идти по дороге, вас остановят на границе, к тому же этот путь займет много времени, до Ямагаты не добраться до снегов.
– Через горы?
Я посмотрел на остроконечные вершины, простиравшиеся на северо‑востоке. Дорога из Цувано в Ямагату проходила у подножия гор, а Тераяма лежала прямо за ними. Над горной цепью висели низкие серые облака с тусклым влажным сиянием, которое предвещает снега.
– Впереди крутой подъем, – сказал Е‑Ан. – Надо немного отдохнуть и набраться сил, чтобы совершить восхождение.
– У меня нет времени, я должен попасть в храм до снегов.
Я попробовал подняться на ноги.
Е‑Ан посмотрел на небо и втянул воздух.
– Сегодня слишком холодно для снега, но метель может начаться завтра. Мы попросим Тайного Бога задержать снегопад.
Он встал и помог мне подняться.
– Идти можете? Отсюда недалеко до моего дома. Отдохнете у меня, а затем я отведу вас к человеку, который покажет путь через горы.
Я еле стоял, казалось, мое тело потеряло вес, будто я раздвоился и очутился в двойнике. Я был благодарен Племени: они научили меня находить те запасы сил, о которых большинство людей не подозревает. Постепенно я восстановил дыхание, и ко мне вернулось немного энергии и стойкости. Е‑Ан, конечно же, решил, что подействовали молитвы. Он внимательно посмотрел на меня глубоко запавшими глазами, слегка улыбнулся и зашагал по дороге.
Я на секунду задумался, мне так не хотелось возвращаться назад, удлиняя себе путь, который дался с таким трудом, да еще в компании с кожевником. Одно дело разговаривать с ним ночью, наедине, совсем другое – идти рядом, показываться в его обществе. Я напомнил себе, что я пока не господин Отори и уже не член Племени, что Е‑Ан предложил мне помощь и укрытие, и все равно по коже шли мурашки оттого, что я следую за неприкасаемым.
После часа пути мы свернули с дороги на тропу, которая проходила вдоль берега узкой реки через убогие деревушки. Дети подбегали клянчить съестное, но, завидев неприкасаемого, спешили обратно.
Во второй деревне ребятам постарше хватило наглости даже бросаться камнями. Мне едва не попали в спину, но я услышал приближение камня и вовремя увернулся. Я собирался проучить сорванцов, однако Е‑Ан остановил меня.
Еще издали я почувствовал резкий запах дубленой кожи. Река расширилась и впала в основное русло. У слияния стояли деревянные каркасы, на которых растягивали шкуры. Влага защищала от мороза, но когда он усилится, шкуры уберут на хранение до весны. Мужчины уже работали, все они – неприкасаемые, конечно же, все полуголые, несмотря на холод, и худые, как скелеты, с покорным взглядом забитой собаки. Над рекой висел туман, смешавшийся с дымом костров. Через реку перекинулся подвесной мост из камыша и бамбука, переплетенного веревками. Я вспомнил, как Е‑Ан просил меня приходить к мосту неприкасаемых, если понадобится помощь. Теперь меня привела сюда судьба, а он, естественно, решил, что это Тайный Бог.
Там, где заканчивались каркасы, расположились деревянные лачуги. Домишки выглядели такими непрочными, что, казалось, их могло сдуть одним порывом ветра. Я следовал за Е‑Аном в ближайшую хижину, люди не отрывались от работы, но я ощущал на себе внимательные взгляды. Каждый смотрел на меня с напряженной мольбой, словно я что‑то для них значил, словно я мог им как‑то помочь.
Преодолевая брезгливость, я ступил внутрь. К счастью, снимать обувь не пришлось, пол был земляной. В очаге горел тусклый огонь. В воздухе повисло столько дыма, что у меня защипало глаза. В углу кто‑то лежал, свернувшись калачиком под кипой шкур.
Я подумал, что это жена Е‑Ана, но там оказался мужчина, тот самый, что перевозил меня через реку. Он подполз на коленях и поклонился, упав головой в грязь у моих ног.
– Он шел почти всю ночь, чтобы сообщить мне, что видел вас, – извиняясь, объяснил Е‑Ан. – Ему надо отдохнуть перед возвращением.
Я понимал, какая это жертва: не просто одинокая прогулка в кромешной тьме, но и опасность попасться грабителям или патрулю, к тому же, потеря выручки за день.
– Почему он решился на такие трудности?
Лодочник поднялся, искоса посмотрел на меня.
Он ничего не ответил, но во взоре промелькнуло то же самое выражение, что у кожевников – отрешенность и голод. Много месяцев назад я уже видел такой взгляд на лицах встречных, когда мы возвращались из Тераямы в Ямагату. Тогда народ смотрел так на Шигеру. Они ждали некого обещания – справедливости, сострадания, – а теперь эти люди просили того же от меня. Какие бы небылицы Е‑Ан ни сочинял обо мне, легенды порождали надежду.
Трудно было не откликнуться. Я вспомнил селян, земледельцев, спрятанные от хозяев поля. С ними обращались как с собаками, били и морили голодом, а я видел в них людей с разумом и сердцем не хуже, чем у любого воина или торговца. Я вырос среди таких людей, меня учили, что для Тайного Бога все равны. Неважно, кем я стал, неважно, какие знания получил от Отори и Племени, я не мог забыть о вере, хотя искренне желал этого.
– Теперь это ваш человек, – сказал Е‑Ан. – Как и я, как все мы. Только попросите, и мы сделаем все.
Он улыбнулся, в тусклом свете сверкнули обломки выбитых зубов. Кожевник заварил чай и протянул мне деревянную чашечку. Поднимавшийся пар окутал мое лицо. Чай был заварен из веток, какие мы использовали в Мино.
– Что с вас спросишь? Мне сейчас нужна армия!
Я отпил чая и почувствовал, как по телу распространяется тепло.
– Да, армия, – согласился Е‑Ан. – Вам предстоит много сражаться. Так гласит пророчество.
– Чем же вы мне поможете? Вам же запрещено убивать.
– Пусть убивают воины, – ответил Е‑Ан. – Существует много не менее важных занятий, недоступных воину. Он сочтет ниже своего достоинства строить, резать скот, хоронить. Вы поймете это, когда мы вам понадобимся.
Чай успокоил измученный желудок. Е‑Ан достал два шарика проса, но у меня Fie было аппетита, и я решил отдать свою долю лодочнику. Е‑Ан возражать не стал, он просто убрал порцию подальше. Я заметил, как лодочник проследил глазами за шариком, и дал ему несколько монет. Он не хотел брать, но я силой вложил деньги в руку.
Е‑Ан пробормотал благословение на дорогу и отодвинул шкуры, чтобы я мог занять место лодочника. Чай согревал тело. Шкуры отвратительно пахли, зато спасали от холода и приглушали звуки. Я подумал, что любой умирающий от голода кожевник выдаст меня за тарелку супа, но выбора не было, оставалось только довериться Е‑Ану. Я уступил темноте и погрузился в сон.
Е‑Ан разбудил меня через несколько часов. Уже давно минул полдень. Он предложил чаю, который ничем не отличался от пустого кипятка, и извинился, что не может накормить меня.
– Пора отправляться в путь, – сказал он, – если мы хотим добраться до угольщиков засветло.
– До угольщиков? – переспросил я.
Обычно я просыпаюсь мгновенно, но в тот день меня неудержимо тянуло ко сну.
– Они все еще в горах. Угольщики знают лесные тропы и помогут незаметно перейти границу. Они уйдут оттуда с первым снегом. – Е‑Ан задумался на минуту и добавил: – Нам надо переговорить кое с кем по дороге.
– С кем именно?
– Это не займет много времени. – Он улыбнулся.
Мы вышли, я опустился на колени у реки и ополоснул лицо ледяной водой. Е‑Ан оказался прав, температура упала, воздух стал суше. Снег вряд ли пойдет.
Пока я отряхивал с рук воду, он что‑то сказал мужчинам. Взгляды устремились в мою сторону. Когда мы уходили, они прервали работу и встали на колени, опустив головы.
– Они знают, кто я? – тихо спросил я Е‑Ана и снова испугался, что меня выдадут люди, которые живут впроголодь.
– Они знают, что вы Отори Такео, – ответил он. – Ангел из Ямагаты, который установит справедливость и мир. Так гласит пророчество.
– Что за пророчество? – еще раз спросил я.
– Скоро сами услышите, – ответил он.
Меня переполняли дурные предчувствия. Что я делаю? Как решаюсь доверить свою жизнь умалишенному? Я чувствовал, как каждая минута промедления сокращает мои шансы добраться до Тераямы до снегов и увеличивает опасность попасть в руки Племени. Лишь Е‑Ан может помочь мне перебраться через горы. Я был вынужден следовать за ним.
Мы пересекли речушку через рыбную запруду. Навстречу изредка попадались люди: пара рыбаков и девушки, которые несли еду земледельцам, жгущим рисовые стебли на полях и разбрасывающим навоз. Девушки поднимались вдоль берега, не пересекая нам путь, а один из рыбаков плюнул в нашу сторону. Другой выругался на Е‑Ана за то, что тот отравил воду. Я шел с опущенной головой, отвернув лицо, но на меня и так никто не обращал внимания. Рыбаки старались не смотреть на нас, словно один взгляд способен осквернить и принести неудачу.
Е‑Ан, по всей видимости, не замечал враждебности, уйдя в себя, словно закутался в темный плащ. Однако когда мы отошли, он сказал:
– Нам не разрешают пользоваться деревянным мостом для перевозки шкур. Поэтому кожевникам пришлось построить собственный. Теперь деревенский мост разрушен, а они не хотят ходить по нашему. – Он покачал головой и прошептал: – Если бы только они познали Тайного Бога.
Мы долго шли по берегу реки, а затем повернули на северо‑восток и начали подъем. Клены и березы с голыми ветвями сменились соснами и кедрами. В чаще леса стало совсем темно, тропы поднимались все круче, и вот мы уже карабкались по камням и валунам, передвигаясь на четвереньках по почти вертикальному склону. Сон освежил меня, и я почувствовал прилив сил. Е‑Ан взбирался без устали, почти не сбиваясь с дыхания. Я попытался прикинуть его возраст. Нидцета и страдания истощили кожевника, поэтому он выглядел стариком, однако не исключено, что ему не исполнилось и тридцати лет. В нем было нечто неземное, словно он и впрямь вернулся с того света.
В конце концов мы добрались до гребня и очутились на небольшой равнине. Посредине лежал огромный камень, упавший с верхней скалы. Где‑то внизу сверкала река, почти такая же далекая, как Цувано. По долине стлался дым с туманом. Облака опустились низко, спрятав горный хребет с противоположной стороны. Подъем разогрел меня, заставил даже пропотеть, и когда мы остановились, изо рта шел пар. Несколько поздних ягод краснели на голых кустах, остальная растительность сливалась с землей. Даже вечнозеленые деревья превратились в черные. Где‑то капала вода, на утесе каркали две вороны. Когда они замолчали, я услышал чье‑то дыхание.
Звук, размеренный и медленный, доносился прямо от камня. Я замедлил собственное дыхание, коснулся руки Е‑Ана и кивнул в сторону валуна.
Он улыбнулся и тихо произнес:
– Все в порядке. Нас ждут.
Вороны снова закаркали, громко, зловеще. Я задрожал от холода, вернулись страхи предыдущей ночи. Убраться бы подальше от странного места. Мне не хотелось ни с кем разговаривать, кто бы ни прятался за камнем. Ровное нечеловеческое дыхание внушало ужас.
– Идем, – сказал Е‑Ан, и я побрел за ним мимо камня, стараясь не смотреть вниз.
За валуном скрывалась пещера. С тесных сводов капала вода. За долгие века известковые отложения образовали пики и колонны, а вода выточила в каменистой породе канал, который вел к глубокому озерцу с ровным белым известняковым берегом. Сама вода казалась абсолютно черной.
Покатые своды пещеры повторяли форму горы. Внутри, на сухом месте, виднелся силуэт сидящего человека. Неподвижную фигуру легко было принять за бело‑серую известняковую статую, если бы не отчетливо слышное дыхание. Невозможно было определить, мужчина это или женщина. Мне пришло в голову, что я вижу древнего человека, отшельника, монаха или монахиню, существо, утратившее половую принадлежность и приблизившееся к миру иному так близко, что практически превратилось в тень. Волосы спадали белой шалью, лицо и руки были серыми, как старая бумага.
Человек сидел на полу пещеры и медитировал. Перед ним находилось нечто вроде каменного алтаря с поблекшими цветами – осенними лилиями – и жертвоприношениями: два померанца со сморщенной кожурой, небольшой кусок ткани и несколько мелких монет. Ничем не примечательное место поклонения божеству горы, за исключением высеченного на камне знака Потаенных, того самого, что госпожа Маруяма вывела пальцем на моей ладони в Шигаве.
Е‑Ан развязал котомку и достал последний пирог из проса. Опустился на колени и осторожно положил подношение на алтарь, затем поклонился до земли. Человек поднял веки и посмотрел на нас, посмотрел, но не увидел. Глаза разъела слепота. На лице появилось выражение, вынудившее меня пасть на колени, – выражение глубочайшей нежности и сострадания, одухотворенное неземным знанием. Я не сомневался, что передо мной священное создание.
– Томасу, – произнесло таинственное существо, и я понял, что слышу женский голос.
Меня так давно никто не называл по имени, которое дала мне мама, что волосы встали дыбом, и я задрожал, уже не от холода.
– Сядь, – велела она. – Мне многое нужно тебе поведать. Ты Томасу из Мино, но ты также и Отори, и Кикута. В тебе перемешаны три крови. Ты рожден среди Потаенных, но жизнь твоя вышла на поверхность и более тебе не принадлежит. Земля выполнит повеление Небес.
Она замолчала. Шло время. Я продрог до костей и уже стал сомневаться, что дождусь продолжения. Сначала я поразился, откуда она обо мне все знает, но потом решил, что проговорился Е‑Ан. Если это и есть пророчество, то оно слишком туманно и ничего не объясняет. Меня пугала перспектива замерзнуть до смерти, но от бегства удерживала на месте сила слепых глаз женщины.
Я слышал наше дыхание, звуки горы, грубое карканье ворон, шелест кедров на северо‑восточном ветру, журчанье и капанье воды, стоны самой горы от низкой температуры и падающих камней.
– Твои земли будут простираться от моря до моря, – наконец произнесла она. – Но мир дается ценой кровопролитий. Пять битв принесут тебе мир, четыре победы и одно поражение. Многие падут в боях, но ты останешься невредим, если только смерть не придет от руки собственного сына.
Последовала еще одна длительная пауза. С каждой секундой все больше смеркалось, воздух холодел. Взгляд мой блуждал по пещере. Рядом с женщиной стояло молитвенное колесо на деревянной подставке с резными листьями лотоса по бокам. Обстановка немного смутила меня. Я знал, что во многие горные святилища не пускают женщин, и нигде не найдешь такого набора символов, словно Тайный Бог, Просветленный и духи гор обитали здесь все вместе.
Женщина продолжила, будто прочла мои мысли. В голосе звучало нечто вроде смеха, смешанного с удивлением:
– Все едино. Сохрани это в своем сердце. Все едино.
Она коснулась молитвенного колеса, и оно завертелось. Вращение словно прокралось в мои вены, в кровь. Женщина начала тихо напевать слова, которые я раньше никогда не слышал и не понимал. Слова струились над нами, разносились в воздухе, исчезая на ветру. Но вот они прозвучали снова прощальным благословением Потаенных. Женщина протянула нам чаши и велела отпить из озерца.
На поверхности воды уже появилась тонкая корочка льда, зубы свело от холода. Е‑Ан, не теряя времени, вывел меня наружу и встревоженно посмотрел на север. Я в последний раз взглянул на женщину из пещеры. Она сидела недвижно и казалась издалека частью скалы. Мне не верилось, что она останется там одна на ночь.
– Как она там живет? – спросил я Е‑Ана. – Так же можно умереть от холода.
– Силы поддерживает Бог, – нахмурился он в ответ. – Не так уж важно, мертва она или жива.
– Значит, она как ты?
– Она святая. Когда‑то я принимал ее за ангела, но она человек, преображенный силой Бога.
Е‑Ану не хотелось разговаривать. Он уловил мое нетерпение. Мы спустились быстрым шагом до небольшого каменного ската, на который пришлось карабкаться. По другую сторону шла узкая тропинка, вытоптанная людьми, которые в одиночку ходили в темный лес. Тропинка поднималась вверх.
Опавшие листья и иголки приглушали шаги. Под покровом деревьев казалось, что уже наступила ночь. Е‑Ан двигался быстро. Я немного согрелся, но ноги и ступни начали каменеть, словно я превращался в известняк от выпитой в пещере воды. Сердце тоже застыло от непостижимых слов женщины о моем будущем. Я никогда не принимал участия в войнах: неужели мне действительно предстоит пять битв? Если кровопролитие – цена мира, то в пяти сражениях прольется слишком много крови. Невыносимой печалью наполняла мысль о том, что мой сын, еще не рожденный, должен убить меня.
Я догнал Е‑Ана и схватил его за руку:
– Что все это значит?
– То, что ты слышал, – ответил он, замедлив шаг, чтобы восстановить дыхание.
– Она раньше говорила тебе то же самое?
– То же самое.
– Когда?
– После того как я умер и снова вернулся к жизни. Я хотел уйти в горы и вести жизнь отшельника. Надеялся стать ее слугой или учеником. Но она сказала, что моя работа среди людей еще не закончена, и поведала о вас.
– Ты рассказал о том, кто я, о моей жизни и обо всем остальном?
– Нет, – терпеливо ответил он. – Не было необходимости говорить то, что она уже знала. Святая приказала служить вам, потому что только вы способны принести мир.
– Мир? – переспросил я.
Именно это и есть желание Небес? Я не совсем понимал, что такое мир. Сама идея мира напоминала одну из выдумок Потаенных, она из сказки об империи, которую мама нашептывала мне на ночь. Неужели возможно прекратить войну между кланами? Целый класс воинов призван сражаться: их тренируют, воспитывают, они живут ради борьбы. Так уж повелось – кланы хранят традиции, завоевывают земли, заключают и расторгают союзы…
– Мир посредством войны?
– Разве есть другой путь? – спросил Е‑Ан. – Предстоят битвы. Четыре победы а одно поражение.
– Именно к этому мы сейчас готовимся. Видели глаза людей на кожевне? Вы для них герой со времен подвига в замке Ямагата, когда был положен конец мучениям истерзанных Потаенных. Затем ваша поддержка господина Шигеру в Инуяме… Даже без пророчества люди готовы сражаться на вашей стороне. Теперь они знают, что с вами Бог.
– В святом месте находится молитвенное колесо, – сказал я. – И в то же время она благословила по обряду, которого придерживается твой народ.
– Наш народ, – поправил он. Я покачал головой:
– Я более не следую учению Потаенных. Я не раз убивал. Ты правда веришь, что ее устами говорит Господь?
Потаенные верят, что Тайный Бог – единственное настоящее божество, а духи, которым поклоняются другие, – обман.
– Я не знаю, почему Бог велит мне слушать ее, – признал он. – Но такова его воля, и мне остается только подчиняться.
Он умалишенный, подумал я, пытки и страх свели его с ума.
– Она сказала: «Все едино». Но ты ведь в это не веришь?
– Я верю учению Потаенных, – прошептал Е‑Ан. – Истина знакома мне с детства. Однако мне кажется, что существует место, где не важны учения или слова, где любое суждение может оказаться справедливым. Там все верования истекают из одного источника. Мой брат священник счел бы это ересью. Я пока не был в том месте, но думаю, святая пришла оттуда.
Я молчал, размышляя о том, что он сказал. Я ощущал в себе три элемента, составляющих мою природу. Они свернулись в душе подобно трем змеям, каждая из которых ядовита и несет смерть, если ей позволят жалить. Я не смогу выбрать одну и отвергнуть две другие. Единственный выход – пойти дальше, переступить разделяющие границы и найти способ соединить их.
– И вы тоже, – добавил Е‑Ан, читая мои мысли.
– Хотелось бы верить, – признался я. – Однако если для тебя это место глубочайшей духовности, то я смотрю на вещи реально. Мне просто кажется, что в словах прорицательницы есть смысл.
– Значит, вы тот, кто принесет мир.
Не хотелось соглашаться с пророчеством. Совсем не этого я ожидал от своей жизни. Но предсказание проникло в саму мою сущность, и я не мог от него избавиться.
– Кожевники, твои люди, они ведь не станут сражаться?
– Некоторые из них готовы воевать, – ответил Е‑Ан.
– Они знают как?
– Людей можно научить. И они многое умеют: строить, перевозить, вести по тайным тропам.
– Таким, как эта?
– Да, дорогу протоптали угольщики. Они заваливают входы камнями и прокладывают пути через горы.
Крестьяне, неприкасаемые, угольщики – никто из них не должен носить оружия и принимать участие в войнах между кланами. Интересно, много ли найдется таких земледельцев, как убитый мной в Мацуэ или как Е‑Ан? Сколько мужества и ума пропадает даром. Если бы я смог их вооружить и обучить, хватило бы на целую армию. Но станут ли настоящие воины сражаться с ними бок о бок? Или сочтут меня неприкасаемым?
Я надолго погрузился в мысли, как вдруг почувствовал запах гари, а вскоре услышал отдаленные голоса и знакомые мне звуки: удары топора, треск огня. Е‑Ан заметил, как я навострил уши.
– Вы уже слышите угольщиков?
Я кивнул, подсчитывая количество людей. Судя по голосам, четверо и еще один молчаливый, но с особенной походкой, собак нет, что странно.
– Ты же знаешь, я наполовину Кикута, из Племени, и кое‑чему научился.
Е‑Ан невольно вздрогнул. Для Потаенных эти таланты равносильны колдовству. Мой отец отрекся от всех своих способностей, когда обратился в веру Потаенных: он умер потому, что дал клятву никогда не убивать.
– Я знаю, – сказал Е‑Ан.
– Мне необходимы некоторые необычные навыки, чтобы выполнить предначертанное.
– Племя – дети дьявола, – пробормотал он и тотчас добавил: – Но ваш случай иной, мой господин.
Я вдруг понял, на какой риск он идет. Возмездие может последовать не только от людей, но и от сверхъестественных сил. Кровь Племени делала меня опасным в его сознании, как колдуна или духа реки. Меня снова поразила сила убеждений кожевника и степень его доверия.
Запах гари усилился. На одежду и кожу садились крупинки золы, зловеще напоминая о снеге. Земля под ногами стала серой. Тропа вывела на просеку между деревьями, на которой стояло несколько угольных печей, обложенных сырой землей и дерном. Горела только одна из них, в щелях сверкало красное пламя. Трое мужчин разбирали холодные печи и сгребали уголь. Четвертый сидел у костра, над которым висел кипящий чайник. Значит, их четверо, хотя я все же чувствовал присутствие пятого. Вдруг сзади послышались громкие шаги, и кто‑то втянул воздух, как перед нападением. Я оттолкнул Е‑Ана в сторону и прыжком развернулся, чтобы предстать лицом перед опасностью.
Это был огромный человек, такого гиганта ранее мне видеть не доводилось. Он уже простер руки, чтобы схватить нас. Одна из кистей великана была отрублена. Я не стал калечить его сильнее. Оставив перед противником двойника, я скользнул ему за спину и позвал оттуда, выставив нож и угрожая перерезать горло. Е‑Ан закричал:
– Это я, тупица, Е‑Ан! Не узнал меня?
Мужчина у огня громко рассмеялся, сбежались все угольщики.
– Пощадите, господин, – заголосили они. – Он не причинит вреда. Вы просто напугали его.
Гигант опустил руки и стоял с виноватым видом.
– Он немой, – сказал Е‑Ан. – Даже с одной рукой он силен, как два быка, усердный работник.
Угольщики искренне перепугались, что я накажу их верного помощника. Они бросились в ноги, моля о пощаде. Я велел им подняться и усмирить своего гиганта.
– Я чуть его не убил!
Угольщики поднялись, поприветствовали меня, похлопали Е‑Ана по плечу, снова поклонились и пригласили к костру. Один из них налил чай из чайника. Понятия не имею, из чего они его варят. В жизни я не пробовал ничего подобного, но питье было, по крайней мере, горячим. Е‑Ан отвел угольщиков в сторону и быстро заговорил шепотом. Впрочем, я расслышал каждое слово.
Е‑Ан рассказал им, кто я, что вызвало удивленные восклицания и повторные поклоны. Он добавил, что мне нужно попасть в Тераяму как можно раньше. Угольщики принялись спорить о том, какой путь самый безопасный и отправляться ли сразу же или подождать до утра. Затем они вернулись, сели вокруг костра и уставились на меня сверкающими глазами, отсветы пламени освещали их почерневшие лица. Покрытые сажей и пеплом, практически голые, они не замечали холода, говорили все вместе, думали вместе и чувствовали одно и то же. Я представил, как они живут здесь, в лесу, следуя своим законам, словно дикари, почти как животные.
– Им никогда не приходилось разговаривать с господином, – сказал Е‑Ан. – Они приняли вас за героя Есицунэ, вернувшегося с континента. Я ответил, что вы странствуете по горам, как Есицунэ, и тоже скрываетесь, но вам еще предстоит стать великим героем, ведь Есицунэ постигла неудача, а вам успех предначертан свыше.
– Господин позволит рубить деревья, где нам захочется? – спросил пожилой мужчина. Они обращались не напрямую ко мне, а к Е‑Ану. – Хозяева запретили заходить на многие участки леса. Если свалить там дерево… – Он провел пальцем у шеи, показывая, что ему отрежут голову.
– За дерево – голова, за ветку – рука, – сказал другой, потянулся к гиганту и поднял его покалеченную руку. Изуродованная конечность затянулась морщинистым синевато‑багровым шрамом, от прижженной раны вверх тянулись серые следы. – Это сделали люди клана Тогана пару лет назад. Он ничего не понимал, а руку все равно отрубили.
Гигант с изумленным и скорбным лицом протянул ко мне обрубок.
Я знал, что у клана Отори тоже есть закон, запрещающий беспорядочную валку деревьев, но не думал, что преступников ждут столь суровые наказания. Как можно делать нарушителя калекой? Неужели человеческая жизнь стоит меньше, чем дерево?
– Господин Отори заявит свои права на все эти земли, – сказал Е‑Ан. – Он будет править на территории от моря до моря и восстановит справедливость.
Угольщики снова поклонились, дали клятву служить верой и правдой, а я пообещал сделать для них все, что смогу, когда настанет мой день. Затем нас щедро накормили – поймали несколько пташек и зайца. Мне так редко доводилось есть мясо, что я забыл его вкус, если не считать куриного рагу из рациона борцов. Однако то блюдо казалось нежным по сравнению с зайчатиной. Зверек попался в капкан неделю назад, его хранили для последней ночи в горах, прятали от любопытных глаз людей Тогана, которые могли нагрянуть в лагерь. У мяса был привкус земли и крови.
Во время трапезы угольщики обсуждали планы на следующий день. Опытному проводнику поручили показать мне путь к границе. Сами они не смели ее пересекать, но знали, что дорога ведет вниз по пологому склону до самой Тераямы. Мы отправлялись с первым лучом солнца, по расчетам путь должен был занять не более двенадцати часов, если только не помешает внезапный снегопад.
Ветер сменил направление к северу, в воздухе ощущалась неприятная промозглая сырость. Угольщики собирались разобрать вечером последнюю печь, а утром начать спускаться с гор. Е‑Ана упросили остаться на ночь и заменить человека, который вызвался сопровождать меня.
– Они не брезгуют работать вместе с тобой? – спросил я наедине Е‑Ана.
Угольщики озадачили меня. Они едят мясо, значит, не следуют учению Просветленного, не молятся перед едой, как Потаенные, и, в отличие от селян, делят пищу с неприкасаемым.
– Они тоже неприкасаемые, – ответил он. – Угольщики жгут не только дерево, но и трупы. Однако они не из Потаенных. Эти люди поклоняются демонам леса, в особенности духу огня. Верят, что божество завтра спустится с вершин и будет оберегать их всю зиму, согревая дома. Весной они снова встретятся в горах. – В голосе Е‑Ана звучала нотка неодобрения. – Я пытался рассказать о Тайном Боге, но они говорят, что не могут оставить духов предков, потому что тогда некому будет зажигать печи.
– Может быть, все едино, – сказал я, поддразнивая кожевника, поскольку мясо и тепло бога огня подняли мне настроение.
Е‑Ан едва улыбнулся в ответ и оставил тему. На лице его проступила усталость. Костер почти погас, и угольщики пригласили нас в свой шалаш, сооруженный из веток и шкур, которые, как я догадался, они выменяли у кожевников на уголь. Мы заползли внутрь и прижались друг к другу, пытаясь согреться. Голова находилась ближе всего к печи, а вот спина заледенела. Когда я перевернулся, то испугался, что веки примерзнут к глазам.
Я почти не спал, лежал и прислушивался к глубокому дыханию людей вокруг, думая о будущем. Раньше я считал, что подписал себе приговор и меня в любой момент настигнет Племя, а теперь пророчица вернула меня к жизни. Мои способности проявились относительно поздно: у некоторых мальчиков, с которыми я тренировался в Мацуэ, таланты обнаружились уже в восемь‑девять лет. Когда мой сын станет достаточно ловок, чтобы сразиться со мной?

Сколько лет будет ему? Возможно, около шестнадцати, мне самому немногим больше. Это грубое вычисление подарило мне горькую надежду.
Иногда я верил в пророчества, иногда – нет, и так всю жизнь.
Завтра я буду в Тераяме. Я получу записи Шигеру о Племени и снова возьму в руки Ято. Весной отправлюсь к Араи. Вооруженный тайной информацией о Племени, я попрошу у него поддержки против дядей Шигеру. Очевидно, первое столкновение произойдет именно с ними. Я отомщу за смерть Шигеру, верну себе наследство и захвачу неприступный замок Хаги.
Е‑Ан спал беспокойно, вздрагивая и постанывая. Я догадался, что он постоянно испытывает боль, но когда бодрствует, не показывает виду. К рассвету мороз немного отпустил, и я погрузился в глубокий сон. Разбудил меня мягкий вкрадчивый шорох, наполняющий уши, тот звук, которого я так боялся. Я подполз к выходу. В огне костра кружились снежинки, было слышно, как они шипят, опускаясь на угли. Я растолкал Е‑Ана и позвал угольщиков. – Снег идет!
Все повскакивали на ноги, зажгли факелы и бросились сворачивать лагерь. Никому не хотелось надолго застрять в горах. Бесценные угли из последней печи завернули во влажные шкуры с крыши шалаша. Угольщики наскоро помолились над догорающими головешками в костре и положили их в чугунный котелок, чтобы взять с собой.
Мелкие снежинки продолжали медленно падать и сразу таяли, коснувшись земли. Однако на рассвете мы увидели зловещее серое небо, затянутое низкими тучами. Ветер набирал силу. Сомнений не оставалось – с минуты на минуту начнется снежный буран.
Не было времени на завтрак, даже на чай. Угольщики быстро собрались и рвались в путь. Е‑Ан упал передо мной на колени, но я поднял его и обнял. Тело кожевника показалось мне костлявым и хрупким, как у старика.
– Встретимся весной, – сказал я. – Я дам о себе знать, постараюсь прислать кого‑нибудь к мосту неприкасаемых.
Он кивнул, переполненный чувствами, словно не хотел отпускать меня. Один из угольщиков поднял вязанку и взвалил ее себе на плечи. Остальные уже семенили вниз по склону. Е‑Ан неуклюже осенил меня крестным знамением в знак то ли прощания, то ли благословения. Затем повернулся и, покачиваясь от веса ноши, пошел вперед.
Я взглянул ему вслед, невольно повторил про себя знакомые слова Потаенных, которые произносят при расставании.
– Идемте, господин, – тревожно позвал меня проводник, и я последовал за ним вверх по горе.
Мы взбирались около трех часов. Угольщик пару раз останавливался, чтобы пригнуть ветки: отмечал путь назад. Снежинки оставались легкими и сухими, но чем выше мы поднимались, тем толще становился слой – тонкая белая пелена покрыла землю и деревья. Быстрый подъем разогрел меня, зато желудок бурчал от голода. Съеденное предыдущим вечером мясо дало ему напрасную надежду. Трудно было определить час. Небо покрылось мглой, почва отражала сбивающий с толку свет заснеженного пейзажа.
Когда проводник остановился, мы были на полпути к вершине горного хребта. Извилистая тропа вдруг стала полого спускаться вниз. Сквозь снежную пелену я увидел долину, массивные ветви побелевших буков и кедров.
– Дальше мне идти нельзя, – сказал он. – Могу только посоветовать вернуться вместе со мной обратно. Скоро начнется буран. До храма почти день пути, даже при хорошей погоде. Если пойдете дальше, то погибнете в снегу.
– Обратного пути нет, – ответил я. – Пройди со мной еще немного. Я хорошо заплачу.
Убедить напарника не удалось, да и не хотелось. Ему было неловко и одиноко без друзей. Я оставил угольщику половину своих монет, а он в благодарность дал мне заячью кость с большим куском мяса.
Проводник описал дорогу, указав на ориентиры в долине, которые удалось рассмотреть, несмотря на тусклый свет. Он сообщил, что внизу течет река, хотя я и сам знал – услышал плеск воды. Вдоль реки пролегала граница между феодами. Неподалеку находился мост, но в одном месте поток становился достаточно узким, чтобы просто перепрыгнуть. Я получил от угольщика еще множество полезных сведений. Из его слов выходило, что в заводях живут духи, а течение быстрое, поэтому нужно быть осторожным и не упасть в реку. В самое удобное для переправы место часто наведывается патруль, хотя в такой день туда вряд ли кто‑нибудь сунется.
Когда я окажусь в чужих владениях, мне надо идти на восток, спускаясь к небольшой часовне. Там дорога раздваивается. Мне направо, по нижней тропе. Нельзя сбиться с пути, иначе я попаду на подъем к горному хребту. Ветер дует с северо‑востока, значит, должен бить мне в левое плечо. Проводник дважды коснулся моего плеча, всматриваясь в лицо своими узкими глазами. Похоже, он очень беспокоился, как бы я ничего не перепутал.
– Вы не похожи на господина, – сказал он, смущенно улыбнувшись. – Но, в любом случае, удачи вам.
Я поблагодарил проводника и отправился вниз по склону, обгладывая кость и высасывая содержимое. Влажный и густой снег запорошил голову и стал прилипать к одежде. Угольщик прав: я не похож на господина. Волосы не стриглись с тех пор, как Юки подрезала их на актерский манер, а теперь лохматые пряди нависали над ушами, к тому же я давно не брился. Перепачканная одежда пропахла потом. От господина, конечно, такой аромат не исходит. Я попытался вспомнить, когда последний раз мылся – вместе с борцами, в первую ночь после Мацуэ, в огромной бане. Тогда я подслушал разговор между Акио и Хаймэ.
Интересно, где сейчас Юки, знает ли она о моем побеге? Мне становилось плохо при мысли о ребенке. Зная о пророчестве, я испытывал особую боль оттого, что моего сына будут держать взаперти и привьют ему ненависть ко мне.
Река забурлила громче, заглушив все звуки на заснеженной равнине. Даже вороны замолкли. Поток спускался водопадом чуть выше по течению, затем разливался меж крутых скал, перекатывался через валуны, образуя несколько порогов, и наконец впадал в узкое русло, зажатое плоскими каменными берегами. Древние изогнутые сосны чудом удерживались на скалистых склонах – зимний пейзаж словно ждал, когда придет Сэссю, чтобы запечатлеть его на картине.
Я присел у валуна, где мелкая сосна цеплялась корнями за тонкий слой почвы. Она больше походила на куст, чем на дерево, и едва укрыла меня от снега. Тропу припорошило, и все же было достаточно хорошо видно, куда она ведет и где можно перебраться через реку. Я устремил туда взор, внимательно прислушиваясь.
Журчание воды по камням не было равномерным. Иногда оно прерывалось, наводя на жуткие мысли, что я здесь не один. Воображение рисовало духов, которые обитают под водой, замедляют и ускоряют поток, дразнят и раззадоривают людей, приманивая их к берегу.
Мне даже послышалось дыхание. Когда я попытался сосредоточиться на подозрительном звуке, вода снова забурлила. Я с раздражением понял, что напрасно трачу время в поисках враждебных духов, однако не мог избавиться от ощущения, что не так уж далеко от меня находится кто‑то еще.
За узким местом для переправы река разливалась, образуя обширные заводи. Там цапля, почти белоснежная, искала рыбу, не замечая непогоды. Белая цапля изображена на гербе клана Отори, встретить ее на границе фамильных владений – добрый знак, словно послание от Шигеру, подтверждающее, что я наконец выбрал верный путь.
Цапля находилась на той же стороне реки, что и я. Она пробиралась по заводи ко мне навстречу. Интересно, как она находит добычу посреди зимы, когда лягушки и жабы прячутся в иле. Птица казалась спокойной и непугливой, уверенной, что ей ничто не угрожает в этом уединенном месте. Я смотрел на нее и тоже начинал ощущать себя в безопасности, думая о том, как подойти к реке и перебраться на другой берег. Вдруг что‑то вспугнуло цаплю. Она повернула голову в сторону берега и тотчас вспорхнула. Над водой раздались взмахи крыльев, и вскоре птица исчезла из виду.
Что она увидела? Я весь обратился в слух и направил взор в ту же самую точку. Шум реки на мгновение стих, и я ощутил дыхание. Спустя секунду северо‑восточный ветер принес слабый запах человека. Я никого не видел, но знал, что я не один – поблизости кто‑то притаился в снегу.
Неизвестный располагался так, чтобы преградить мне путь к переправе. Если ему удается так долго оставаться невидимым, значит, он из Племени и непременно заметит меня. Единственная надежда – застать противника врасплох и переправиться чуть выше по течению, где река немного шире.
Выжидать не было смысла. Я сделал глубокий бесшумный вдох и выбежал из прикрытия на склон. Я не сворачивал с тропы до последнего шага, поскольку не знал, какая почва под снегом. Обернувшись, я заметил, как поднялся мой враг, облаченный в белую одежду. Мне стало немного легче. Я имел дело не с невидимкой – может быть, это просто пограничник в зимнем камуфляже, а вовсе не посланец Племени. Впереди возникло темное ущелье, и я прыгнул.
Река забурлила и затихла. За спиной что‑то со свистом рассекало воздух. Приземлившись, я прильнул к склону, из последних сил цепляясь за обледенелую скалу. Летящий предмет промелькнул над головой. Еще чуть‑чуть, и он угодил бы мне в затылок. В снегу образовалось углубление в форме звездочки. Только Племя пользуется таким оружием, обычно летит целая череда.
Я перекатился в сторону, пригнулся и стал невидимым. Я знал, что успею в таком состоянии добраться до леса, но понятия не имел, видит ли меня противник, а о следах на снегу я вообще не подумал. К счастью, незнакомец поскользнулся после прыжка. Он казался выше и сильней меня, вероятно, и бегал быстрей, но у меня было преимущество первого рывка.
Под покровом деревьев я раздвоился и послал двойника вверх по склону, а сам помчался вниз к тропе, зная, что не смогу долго удерживать дистанцию. Единственный выход – устроить засаду. Впереди тропа поворачивала за большой камень, над ним висела ветка. Я обогнул препятствие, затоптал следы и прыгнул на ветку. Забравшись наверх, я достал нож, с сожалением вспоминая Ято. Со мной было только то оружие, с помощью которого предполагалось убить Ихиро – гаррота и узкий стилет. Однако против людей Племени глупо применять их излюбленные средства: врага трудно перехитрить, пользуясь его же приемами. Самое надежное – нож. Я восстановил дыхание, стал невидимым, услышал, как преследователь замешкался, погнавшись за моим двойником, затем вернулся.
Я приготовился использовать последний шанс и прыгнул на соперника сверху. Он зашатался под моим весом, я быстро нашел брешь в кольчуге, защищавшей шею, вонзил нож в главную артерию, а затем протащил через дыхательное горло, как учил Кенжи. Раздался стон изумления – подобный вопль я часто слышал от людей Племени, которые никогда не ожидают оказаться в роли жертвы. Незнакомец захрипел, схватился руками за горло, из раны фонтаном била кровь. Затем он застыл, уткнувшись лицом вниз, и снег под неподвижным телом окрасился в бурый цвет.
Я обшарил одежду, достал оставшиеся звездочки и короткий, изумительно заточенный меч. Нашлись и склянки с ядом, которые я тоже позаимствовал. Я понятия не имел, кто он. Сняв перчатки, я осмотрел ладони, но на них не было ни выраженной прямой линии, как у всех Кикута, ни характерных татуировок.
Я оставил тело на растерзание воронам и лисам – звери обрадуются такой щедрой добыче зимой – и поспешил прочь, быстро и бесшумно: не исключено, что кто‑то еще затаился у реки. Кровь бурлила по венам, меня согрел бег и короткая схватка, и я искренне, простодушно радовался, что не лежу мертвый на снегу.
Тревожило одно обстоятельство – лазутчики Племени обнаружили меня и вычислили, куда я направляюсь. Неужели тело Акио сразу нашли и послали конного гонца из Хаги в Ямагату? Или он выжил и возглавляет преследование? Я проклинал себя за то, что не потрудился добить Акио. Возможно, последнее столкновение должно стать средством устрашения. Однако меня бесило, что со мной хотят разделаться, как с собакой в лесу, и радовало, что первая попытка провалилась. Убийцам Племени удалось расправиться с отцом, но сам Кенжи признался, что к нему никто не смог бы подступиться, если бы не клятва, запрещающая отнимать чужую жизнь. Я обладал всеми способностями отца, а возможно, и большими. Я не подпущу к себе наемников из Племени. Я продолжу дело Шигеру и сломлю мощь врага.
Противоречивые мысли крутились в голове, пока я пробирался через снежные заносы. Ярость придавала мне сил и наполняла решимостью бороться. Искоренив Племя, я направлю мой гнев против господ Отори, чье вероломство казалось еще более жестоким. Воины превозносят честь и преданность, а между тем изменяют и обманывают ради выгоды, и здесь они ничуть не лучше, чем Племя. Дяди Шигеру послали его на верную гибель, а теперь пытаются лишить меня наследства. Они не знают, что их ждет.
Если бы враги в тот момент видели меня увязающим по колено в сугробах, плохо одетым, почти безоружным, без спутников, без денег, то вряд ли бы потеряли покой и сон.
На отдых не было времени. Либо продолжать путь до самой Тераямы, либо пасть на месте от истощения. То и дело я сходил с дороги и прислушивался, нет ли погони. Ничего подозрительного – лишь мягко падающий снег. Только к вечеру, когда начало смеркаться, я уловил странные звуки.
Меньше всего я ожидал услышать музыку в горах, в заметаемом снегом лесу. Звучала мелодия флейты, одинокая, как ветер средь сосен, неуловимая, как снежинка. Мурашки пробежали по коже: на меня музыка всегда так действовала, но вместе с тем прибавился глубочайший страх. Мне показалось, я настолько приблизился к краю света, что уже слышу духов. Я вспомнил о горных духах, которые заманивают людей и веками держат под землей. Мне хотелось произнести молитву, которой учила меня мама, но губы не двигались от мороза, и я больше не верил в силу молитв.
Музыка заиграла громче. Я шел прямо на звуки мелодии, и не мог остановиться, словно она околдовала меня и притягивала к себе. За поворотом я остановился на развилке тропы. Тотчас вспомнились слова проводника: там действительно оказалась маленькая, едва заметная часовня, перед ней стояли три апельсиновых дерева под шапками снега. За часовней виднелась хижина с деревянными стенами и соломенной крышей. Мои страхи сразу развеялись, и я едва не рассмеялся вслух. Я слышал не голоса призраков, а игру на флейте монаха или отшельника, который ушел в горы, чтобы достичь просветления.
Теперь донесся запах дыма. Меня непреодолимо потянуло к теплу. Я представил себе, как пламя очага согревает онемевшие от холода ноги, чуть ли не ощущал, как накаленный воздух веет в лицо. Дверь хижины была приоткрыта, чтобы пропускать свет и не задерживать дым. Флейтист не заметил моего появления. Он погрузился в печальную неземную музыку.
Я уже слышал эту мелодию, каждую ночь, когда оплакивал смерть Шигеру у могилы. Меня утешал и спасал от горя молодой монах по имени Макото. Сейчас он сидел с закрытыми глазами в позе лотоса. В руках – длинная бамбуковая флейта, флейта поменьше лежала рядом на подушке. У входа дымила жаровня. В глубине хижины возвышалось место для сна. К стене прислонена деревянная палка – единственное оружие в поле зрения. Я вошел внутрь – несмотря на горящий очаг, там было чуть теплей, чем снаружи – и тихо произнес:
– Макото?
Он не открыл глаза, не перестал играть. Я снова назвал его по имени. Он прервал взятую ноту, отнял флейту от губ и устало прошептал:
– Оставь меня. Не мучай более. Мне жаль. Мне жаль.
Макото не поднимал век.
Он снова приблизил ко рту инструмент. Пришлось опуститься рядом на колени и коснуться его плеча. Макото открыл глаза, взглянул на меня и вскочил на ноги, отбросив флейту. Затем попятился назад, схватил палку и угрожающе взмахнул ею. Глаза были наполнены страданием, лицо исхудало, словно после многодневного поста.
– Не подходи ко мне, – сказал он низким, хриплым голосом.
Я тоже поднялся.
– Макото, – спокойно произнес я. – Встречай друга. Это же я, Отори Такео.
Не успел я шагнуть вперед, как он наотмашь ударил меня палкой по плечу. К счастью, в столь ограниченном пространстве он не сумел как следует размахнуться, иначе сломал бы мне ключицу. И все же я упал на землю. Почувствовав отдачу, он выронил палку и изумленно посмотрел на свои руки, затем перевел взгляд на меня.
– Такео? – спросил он. – Ты настоящий? Передо мной не дух?
– Вполне настоящий, если получил такую затрещину, – ответил я, вставая и потирая ушибленное плечо.
Убедившись, что ничего не сломано, я сунул руку под одежду и нащупал нож. Так спокойней.
– Прости, – сказал он. – Я бы никогда не ударил тебя. Просто ко мне часто приходит призрак в твоем образе. – Макото собрался протянуть руку, чтобы потрогать меня, однако передумал. – Не верю своим глазам! Каким ветром тебя занесло сюда в столь поздний час?
– Я иду в Тераяму. Мне дважды предлагали там укрытие. Теперь я вынужден принять это предложение, до весны.
– Неужели это и правда ты? – повторил он. – Ты промок насквозь. Наверное, совсем закоченел? – Он оглядел крошечную хижину. – Не знаю, как тебе помочь. – Повернувшись к лежанке, Макото натолкнулся на палку, поднял ее и прислонил к стене. Затем достал пеньковое одеяло. – Снимай одежду. Мы ее высушим. Закутайся в покрывало.
– Я не могу задерживаться, – ответил я. – Посижу немного у огня и пойду.
– Сегодня тебе до Тераямы не добраться. Через час стемнеет, а туда пять часов пути. Ночуй здесь, завтра спустимся вместе.
– К тому времени буря заметет дорогу, – возразил я. – Я хочу оказаться внутри заваленного снегом храма, а не снаружи.
– Это же первый снег, – успокоил он. – В горах валит сильно, а на склоне не более чем дождь с крупой. – Он улыбнулся и процитировал старое стихотворение: – «Когда ночами льют дожди и воет ветер…» К сожалению, я так же беден, как тот поэт и его семья!
Именно это стихотворение учил меня писать Ихиро, а теперь оно с пронзительной ясностью напомнило об учителе. Меня охватила дрожь. Без движения я действительно замерзал. Пришлось стаскивать с себя промокшую одежду. Макото растянул платье над жаровней, добавил дров и раздул угли.
– Похоже на кровь, – сказал он. – Ты ранен?
– Нет, но кто‑то пытался убить меня на границе.
– Так значит, это не твоя кровь?
Я кивнул, не зная, стоит ли вдаваться в подробности, ради его же безопасности, да и своей.
– Тебя преследуют? – спросил он.
– То преследуют, то поджидают в засаде. И так будет всю жизнь.
– Расскажи почему. – Макото зажег от костра свечу и поднес огонек к фитилю масляной лампы. Та затрещала и неохотно загорелась. – Тут не так уж много масла, – извинился он и закрыл внешние ставни.
Наступила ночь.
– Тебе можно доверять? – спросил я. Макото рассмеялся в ответ:
– Я не имею представления, что произошло со времени нашей последней встречи и что теперь привело тебя сюда. А ты ничего не знаешь обо мне, иначе бы не задавал таких вопросов. Потом все узнаешь. А пока можешь мне доверять. Если не на кого больше надеяться, положись на меня.
Макото переполняли чувства. Он отвернулся:
– Я разогрею суп. Извини, у меня нет ни чая, ни вина.
Я вспомнил, как он утешал меня в глубочайшем горе после смерти Шигеру. Макото успокаивал меня, когда я мучался от угрызений совести, поддерживал в скорби, пока она не сменилась вожделением, скрасившим мое существование.
– Я не могу оставаться в Племени, – сказал я. – Я совершил побег, и они будут преследовать меня, пока не расквитаются.
Макото достал из угла горшочек, осторожно поставил его на угли и приготовился внимательно слушать.
– Мне поручили найти секретные записи Шигеру, касающиеся деятельности Племени, – объяснил я. – Послали меня в Хаги. Я должен был убить Ихиро, моего учителя, и выкрасть свитки. Конечно же, рукописей там не оказалось.
Макото улыбнулся, но ничего не сказал.
– Это одна из причин моей поездки в Тераяму. Документы находятся там. Ты ведь знал о них?
– Мы собирались показать тебе свитки, но ты принял решение уйти с Племенем, – ответил он. – Наш долг перед господином Шигеру не позволяет идти на риск. Он доверил нам записи, потому что знал, что наш храм – один из немногих в Трех Странах, куда не внедрились люди Племени.
Макото налил суп в чашу и протянул ее мне:
– У меня только одна чаша. Я не ждал гостей. Тем более тебя!
– Что ты сам‑то здесь делаешь? – спросил я. – Ты же не собираешься зимовать в этой дыре?
Я не стал добавлять, что у него нет шансов выжить в горах. Впрочем, возможно, он и не хотел жить. Я отхлебнул супа. Варево оказалось горячим и соленым, больше на вкус ничего не скажешь. Видимо, это единственная пища Макото. Что стало с энергичным молодым человеком, которого я некогда встретил в Тераяме? Какое горе привело его к такой отрешенности, почти к отчаянию?
Я укутался в одеяло и придвинулся к огню. Как всегда, я не переставал прислушиваться. Ветер усилился и свистел сквозь соломенную крышу. Иногда от порыва колыхался огонь в лампе, отбрасывая на стену огромные тени. Мягкое дыхание падающего снега сменилось слякотным шумом.
С закрытыми дверями в лачуге становилось теплей. От моей одежды повалил пар. Я выпил все, что было в чаше, и вернул посуду Макото. Он наполнил чашу снова, сделал глоток и поставил на пол.
– Зима или остаток моей жизни, кто знает, чему раньше придет конец, – произнес он, взглянул на меня и опустил глаза. – Мне трудно говорить, Такео, поскольку многое касается и тебя. Но если Просветленный позволил нам встретиться, то я попытаюсь. Твое присутствие в корне все меняет. Я уже сказал, что твой образ постоянно является мне, приходит во сне. Я пытался побороть наваждение.
Макото усмехнулся:
– С самого детства я стараюсь отрешиться от мира ощущений. Моим единственным желанием было просветление. Я жаждал одиночества. Не стану утверждать, что никогда не испытывал привязанности – ты сам знаешь, как бывает, когда мужчины живут среди женщин. Тераяма не исключение. Но я никогда не влюблялся. Меня никто не мучил… кроме тебя. – На губах Макото вновь появилась улыбка. – Не буду объяснять причин. Это не важно, и в любом случае, я сам не уверен, даже сейчас. После смерти Шигеру ты с ума сходил от горя. Меня так растрогало твое страдание. Я хотел утешить тебя.
– Ты меня и утешил, – подтвердил я тихо.
– Для меня это было больше чем утешение! Я не понимал значения происходящего. Мне нравилось переживать, я благословлял страдания и ненавидел себя. Все мои духовные стремления превратились в пустое притворство. Я пошел к настоятелю и сказал, что должен покинуть храм и вернуться в мир. Он предложил мне уединиться и обдумать свое решение. На западе у меня есть друг детства – Мамору, который умолял меня приехать в гости. Ты знаешь, я немного играю на флейте. Меня пригласили присоединиться к театральной труппе, которая ставила драму «Ацумори».
Он замолк. Ветер стучал в стены дождем со снегом. Лампа почти потухла. Я не догадывался, что дальше скажет Макото, но мое сердце билось неспокойно, а в горле пересохло. Я боялся услышать горькую правду.
– Мой друг живет в доме господина Фудзивары, – продолжил Макото.
Я покачал головой: никогда о таком не слышал.
– Этот титулованный вельможа выслан из столицы. Его земли лежат рядом с Ширакавой.
От одного звучания этого имени я ощутил боль, словно меня ударили в живот.
– Ты видел госпожу Ширакаву?
Он кивнул.
– Мне сказали, что она умирает.
Мое сердце готово было вырваться из груди.
– Она перенесла тяжелую болезнь, но выздоровела. Ей спас жизнь доктор господина Фудзивары.
– Она жива? – Тусклая лампа словно разгорелась, наполнив лачугу светом. – Каэдэ жива?
Макото всмотрелся мне в лицо, и его глаза наполнились болью.
– Да, и я искренне благодарен за это судьбе. Иначе вся вина за ее смерть легла бы на меня.
Я нахмурился, пытаясь разгадать смысл его слов.
– Что случилось?
– В доме господина Фудзивары ее называли госпожой Отори. Там все считали, что господин Шигеру тайно женился на ней в Тераяме, когда приезжал на могилу брата, в тот день, когда мы с тобой познакомились. Я не ожидал увидеть Каэдэ у господина Фудзивары, мне никто не сказал о браке. Я был просто застигнут врасплох. Я подумал, что на ней женился ты и находишься где‑то поблизости. Пришлось болтать, что попало. Я не только осознал силу и природу наваждения, от которого якобы освободился, но и вмиг раскрыл обман в присутствии ее отца.
– Но зачем она сказала, что является женой Шигеру?
– Иногда женщины вынуждены прибегать ко лжи. Она чуть не умерла, потому что у нее случился выкидыш.
Я потерял дар речи.
– Отец Каэдэ расспросил меня о браке, – продолжил Макото. – Я знал, что в Тераяме никакой свадьбы не было. Я попытался уклониться от ответа, но он и до меня питал подозрения, а я уже сказал достаточно, чтобы укрепить их. Тогда я еще не знал, как зыбок его разум, как часто он помышляет о самоубийстве. Господин Ширакава вспорол себе живот в присутствии дочери. От потрясения, вероятно, произошел выкидыш.
– Это был мой ребенок. Каэдэ обещала стать моей женой. Она ею станет.
Услышав собственный голос, я осознал весь ужас своего предательства. Сможет ли Каэдэ меня простить?
– Я так и подумал, – сказал Макото. – Когда ты успел? О чем ты думал? Она же девушка из благородной семьи.
– Мы думали о смерти. Это случилось той ночью, когда умер Шигеру и пала Инуяма. Мы не хотели погибать, не испытав…
Я не сумел договорить до конца. Вскоре Макото продолжил:
– Мне не удалось справиться с собой. Страсть погрузила меня в мир страданий, от которого я всегда мечтал отрешиться. Я понимал, что причинил непоправимое зло другому живому созданию, пусть это всего лишь женщина, но в то же время из чувства ревности я желал ее смерти, потому что знал, что ты любишь ее, а она, вероятно, любила тебя. Видишь, я откровенен с тобой. Ты должен знать самое худшее обо мне.
– Я не вправе упрекать тебя. Мое поведение привело к более сокрушительным последствиям.
– Но ты принадлежишь существующему миру, Такео. Ты живешь в нем. Я хотел стать другим. Оказывается, просто из тщеславия. Вернувшись в Тераяму, я попросил у настоятеля разрешения удалиться в горную лачугу, чтобы посвятить себя игре на флейте и служению Просветленному. Я уже не надеюсь, что он дарует недостойному монаху просветление.
– Мы все живем в реальном мире, – сказал я. – Где же еще? – Произнося это, я вспомнил слова Шигеру: «Как река вечно течет за дверью, так и мир всегда остается снаружи. А жить нужно в этом мире».
Макото не отводил от меня глаз, выражение лица стало неожиданно открытым, глаза засияли.
– В твоих словах заключено заветное послание? Оно предназначено мне?
– Я сам не знаю, что меня ждет в жизни, – ответил я. – Не мне предсказывать твою судьбу. Так учил Шигеру. Жить нам в этом мире.
– Тогда примем это от него как приказ, – сказал Макото, и я заметил, как его наполняют силы. Он забыл о приготовлениях к смерти и теперь на глазах возвращался к жизни. – Ты намерен выполнить заветы Шигеру?
– Ихиро призвал отомстить дядям Шигеру и бороться за наследство. Этим я и займусь. Правда, понятия не имею, с чего начать. И еще я должен жениться на госпоже Ширакаве. Так велел Шигеру.
– Каэдэ собирается взять в жены господин Фудзивара, – робко произнес Макото.
Я отмахнулся от этой мысли. Я не верил, что Каэдэ выйдет замуж за кого‑либо, кроме меня. Последнее, что она мне сказала: «Я никогда никого не полюблю. Только с тобой я в безопасности». Я знал о поверье, что любой, кто коснется ее, погибает. Я возлег с ней и до сих пор жив. Каэдэ зачала от меня. А я бросил любимую, она едва не умерла, потеряла ребенка – простит ли она меня когда‑нибудь?
Макото продолжал:
– Фудзивара предпочитает мужчин, но госпожа Ширакава очаровала его. Он предложил ей фиктивный брак и свою защиту. Думаю, Фудзивара неравнодушен к наследию Каэдэ. Имение Ширакава в жалком состоянии, однако всегда можно рассчитывать на Маруяму.
Я ничего не сказал, и он пробормотал:
– Фудзивара коллекционер. Каэдэ станет одним из экспонатов. Коллекция хозяина поместья не видит дневного света. Ее показывают только особым друзьям.
– Я не допущу такого позора!
– А что остается делать? Каэдэ посчастливилось, что она не потеряла честь. Госпожа Ширакава пережила многих мужчин и стала виновницей их смерти. Есть в ней нечто противоестественное. Говорят, она приказала убить двух вассалов отца за то, что они отказались служить ей. Она читает и пишет, как мужчины. Кроме того, она собирает армию, чтобы весной заявить свои права на Маруяму.
– Похоже, она способна себя защитить, – сказал я.
– Женщина? – презрительно произнес Макото. – Такого не бывает.
Мое сердце наполнилось восхищением. Каким прекрасным она была бы союзником! В случае женитьбы в нашем распоряжении оказалась бы половина территории Сейшу. Во владениях Маруямы достаточно ресурсов для ведения войны против господ Отори. Если разделаться и с ними, то только бывший феод Тогана, который ныне в руках Араи, мог помешать нашим землям раскинуться от моря до моря, как сказано в пророчестве.
Начались снега, и теперь приходилось отложить все до весны. Я был изможден и все же горел от нетерпения. Я боялся, что Каэдэ примет непоправимое решение до того, как я увижусь с ней вновь.
– Ты сказал, что пойдешь со мной в храм?
– Мы начнем спуск с первым лучом света, – кивнул Макото.
– Но если бы я не набрел на тебя, то ты бы остался тут на зиму?
– Я не питаю иллюзий, – ответил он. – Вероятней всего, я бы умер. Возможно, ты спас мне жизнь.
Мы разговаривали допоздна, хотя чаще беседу начинал он, словно присутствие постороннего человека прорвало недели молчания. Макото оказался на четыре года старше меня, родился в семье воинов низшего чина, которые служили Отори до Егахары, а после поражения были вынуждены присягнуть клану Тогана. Макото воспитывали как воина, но он был пятым сыном в большой небогатой семье. С раннего возраста в нем поощряли любовь к учебе и интерес к религии, а когда семья начала нищать, отослали в Тераяму. Тогда ему исполнилось всего одиннадцать лет. Его тринадцатилетний брат тоже должен был стать послушником, но убежал первой же зимой, и с тех пор о нем ничего не слышали. Старшего брата убили на Егахаре, вскоре умер отец. Две сестры вышли замуж за воинов клана Тогана, и от них много лет уже нет вестей. Мать все еще живет на семейной ферме, с двумя выжившими братьями и их семьями. Они более не считают себя воинами. Макото навещает мать один‑два раза в год.
Беседа шла непринужденно, будто между старыми друзьями, и я вспомнил, как мне хотелось иметь подобного товарища, когда я шагал по дороге с Акио. Будучи старше и образованней меня, Макото отличался серьезностью и вдумчивостью, которые резко выделялись на фоне моей отчаянной натуры. Позже я узнал, что он к тому же сильный и отважный спутник, и воин из него не хуже, чем монах и ученый.
Он рассказал мне об ужасе и произволе, которые охватили Ямагату и Тераяму после смерти Шигеру:
– Мы были вооружены и готовы к восстанию. Йода уже давно грозил разрушить храм, понимая, что с каждым годом мы становимся все богаче и влиятельней. Он знал, что все оскорблены переходом власти к клану Тогана, и надеялся подавить мятеж в зародыше. Ты сам видел, как люди уважали господина Шигеру. Когда он умер, все искренне горевали над утратой. Никогда не видел ничего подобного. При жизни Шигеру в клане Тогана боялись городских бунтов, а начались они в тот момент, когда дошла весть о его смерти. Восстание никто не планировал: бывшие воины клана Отори, горожане, вооруженные кольями, даже крестьяне с косами и камнями пошли к замку. Мы присоединились к наступлению, когда узнали, что Йода убит, а Араи одержал победу в Инуяме. Силы Тогана отступали, и мы преследовали их до Кушимото.
Мы встретили тебя с головой Йоды по дороге. Тогда каждый узнал о том, как ты спасал господина Шигеру. И люди догадались, кого раньше называли Ангелом Ямагаты.
Макото вздохнул и раздул последние угли. Лампа давно потухла.
– Когда мы вернулись в Тераяму, ты совсем не походил на героя. Ты был растерян и сокрушен горем, как все, и стоял перед сложным выбором. Ты заинтересовал меня при первой встрече, однако тогда показался странным – талантливым, но слабым, обостренный слух – необъяснимым, как у животного. Я считал, что хорошо разбираюсь в людях, и удивился, когда тебя пригласили вернуться в Тераяму. Меня поразило, насколько доверял тебе Шигеру. Я понял, что ты не тот, кем кажешься, оценил твое мужество и чувственность. Я полюбил тебя. Знаешь, со мной ничего подобного не случалось. Я не собирался откровенничать и все же не удержался.
Вскоре он добавил:
– И больше никогда не заговорю об этом снова.
– Не вижу здесь ничего постыдного, – ответил я. – Напротив, дружба нужна мне больше всего на свете.
– Если не считать армии?
– Она подождет до весны.
– Я сделаю все, чтобы помочь тебе.
– А как же призвание, поиски просветления?
– Ты – мое призвание, – сказал он. – Разве Просветленный привел тебя сюда не за тем, чтобы напомнить мне, что мы живем в мире? Между нами существует крепкая связь. И теперь я понял, что нет причины с ней бороться.
Огонь почти погас. Я уже не видел лица Макото. Под тонким одеялом я дрожал от холода и сомневался, что вообще когда‑нибудь смогу спать спокойно, перестану прислушиваться, нет ли поблизости наемного убийцы. В таком враждебном мире меня глубоко растрогала преданность Макото. Я взял его руку и пожал ее в знак благодарности.
– Ты не покараулишь, пока я вздремну пару часов?
– Конечно.
– Разбуди меня, чтобы ты сам успел поспать до того, как мы отправимся в путь.
Макото кивнул. Я закутался во второе одеяло и лег. От очага исходило тусклое свечение, тихо потрескивали угли. Снаружи чуть успокоился ветер. С крыши стекала капель, какая‑то живность шуршала в соломе. Ухнула сова, и шорох затих. Я погрузился в беспокойный сон, и мне приснились тонущие дети. Я ныряю снова и снова в ледяную черную воду, но не могу их спасти.
Пробудился я от холода. Первые лучи осветили лачугу. Макото сидел в позе медитации. Его дыхание замедлилось и стало едва заметно, но все же я знал, что он начеку. Я наблюдал за Макото несколько минут. Когда он открыл глаза, я отвел взгляд.
– Надо было разбудить меня.
– Я отдохнул. Мне хватает совсем немного времени для сна. Почему ты никогда не смотришь мне в глаза? – с любопытством спросил он.
– Я могу погрузить тебя в сон. Такой талант Племени достался мне в наследство. Вообще‑то, я должен управлять им, но часто невольно усыпляю людей. Поэтому я стараюсь никому не смотреть в глаза.
– Так значит, ты обладаешь не только острым слухом? А что ты еще умеешь?
– Могу становиться невидимым. Достаточно долго для того, чтобы сбить с толку противника или проскользнуть мимо охранника. Еще могу уйти и оставить мой образ – как бы находиться в двух местах одновременно. Мы называем это – использовать двойника. – Рассказывая о своих талантах, я незаметно посматривал на Макото: мне была интересна его реакция. Он вздрогнул:
– Больше похоже на дьявола, чем на ангела, – пробормотал он. – Такие фокусы умеет проделывать любой из Племени?
– У каждого свои способности. Я, кажется, унаследовал больше других.
– Ничего раньше не знал о Племени, даже не слышал о них до твоего появления летом. Настоятель рассказал о твоей связи с ними.
– Многие полагают, что наш дар – это колдовство.
– Так и есть?
– Не знаю, даже не знаю, как у меня все получается. Способности сами пришли ко мне, помимо моего желания. Благодаря тренировке они развиваются.
– Думаю, как любые способности, их можно использовать во зло или во благо, – тихо произнес он.
– Племя использует их лишь в своих корыстных целях, – сказал я. – Именно поэтому мне не дадут спокойно жить. Рядом со мной ты окажешься в опасности. Ты готов к этому?
Макото кивнул:
– Да, готов. А у тебя хватит смелости? Многие люди становятся беспомощными от страха.
Я не знал, что ответить. Многие считали меня бесстрашным. Подходящее слово для прирожденного дара. Однако отвага приходила ко мне лишь изредка и требовала сил для поддержания. Я знаком со страхом, как любой человек. Мне не хотелось об этом размышлять, Я встал и начал натягивать одежду. Ткань не до конца высохла, казалась сырой и липкой. Я вышел наружу облегчиться. Воздух был свежий и влажный, но снегопад прекратился, а на земле лежало слякотное месиво. Вокруг лачуги и часовни я обнаружил только свои почти заметенные следы. Тропа уходила вниз по склону. По ней вполне можно пройти. Горы и лес молчали, дул ветер. Вдалеке каркали вороны, чуть ближе печально насвистывала птичка. Я не слышал ни души, ни звука человеческой деятельности: ни удара топора о дерево, ни звона колокола, ни лая деревенской собаки. Тихо журчал родник у часовни. Я умыл лицо и руки в ледяной черной воде и напился.
Вот и весь завтрак. Макото собрал скромные пожитки, засунул за пояс флейты и взял боевую палку – свое единственное оружие. Я дал ему короткий меч, который накануне забрал у убийцы, и Макото закрепил его за поясом рядом с флейтами.
Над головой кружили редкие снежинки, они падали все утро. Тропа была покрыта слоем снега средней толщины, Макото хорошо знал путь. Время от времени я поскальзывался на льду или проваливался по колено в канаву, и вскоре моя одежда вымокла, как предыдущим вечером. Мы молча шли по узкой тропинке друг за другом, довольно быстрым шагом. Макото уже рассказал все, что хотел, а я был слишком занят: вслушивался, не появится ли чужое дыхание, треск ветки, свист стрелы или летящего сюрикена. Я ощущал себя диким зверем, на которого ведется охота.
Жемчужно‑серый рассвет поблек, через несколько часов заметно потемнело. Снег повалил сильней, кружил и падал на землю. Около полудня мы остановились попить у мелкого ручья, но быстро стали замерзать и решили не задерживаться.
– Северная река течет мимо храма, – сказал Макото. – Мы идем вдоль нее. Осталось два часа.
Переход оказался настолько проще, чем начало моего пути из Хаги, что я слегка расслабился. До Те‑раямы всего лишь два часа дороги. Рядом со мной друг. Мы направляемся в храм, где я буду в безопасности всю зиму.
Журчание воды заглушило все звуки, и я не заметил поджидавших нас людей.
Их было двое, они вышли из леса, точно волки. Они рассчитывали встретить одного меня и удивились присутствию Макото. Преследователи увидели беззащитного монаха и приблизились сначала к нему, думая, что он убежит прочь. Макото нанес первому удар палкой, которая, вероятно, проломила ему череп. Второй выхватил длинный меч. Я отметил про себя, что Племя обычно не пользуется таким оружием. Не успел он замахнуться, как я стал невидимым. Подскочив ближе, я полоснул ножом по руке с мечом, но лезвие скользнуло по перчатке. Я ударил еще раз, и бросил двойника ему под ноги. Второй удар достиг цели, и из правой кисти потекла кровь. Мой двойник растворился, а я, по‑прежнему невидимый, прыгнул на противника, торопясь перерезать ему горло. Жаль, не было с собой Ято, чтобы сразиться на равных. Противник не видел меня, но схватил за руки и в ужасе закричал. Я почувствовал, что появляюсь, и враг в то же мгновение заметил это. Он замер, словно увидел привидение, зрачки расширились от страха и помутнели – это Макото сзади ударил его дубинкой по шее. Бедняга свалился, как бык, увлекая меня за собой.
Я выбрался из‑под тела и затащил Макото в укрытие из камней на случай, если на склоне есть кто‑то еще.
Макото тяжело дышал, глаза сверкали.
– Теперь я понимаю, что у тебя за таланты!
– Спасибо. Ты сам довольно ловок!
– Кто эти люди?
Я подошел к трупам. Первый был Кикута, я определил по руке, а у второго под доспехами оказалась эмблема клана Отори.
– Это воин, – сказал я, разглядывая цаплю. – Ясно, почему у него меч. А вот другой – из Племени. Кикута.
Я не узнал незнакомца, но, судя по линиям на ладони, мы могли оказаться родственниками.
Появление воина из клана Отори встревожило меня. Он приехал из Хаги? Что его связывает с наемником Кикутой? Похоже, уже всем известно, что я направляюсь в Тераяму. Мысли перенеслись к Ихиро. Я надеялся, что эти сведения выпытали не у него. Может быть, меня предал Е‑Ан или один из неприкасаемых? А что если эти двое уже побывали в храме, и там нас поджидают другие?
– Ты полностью исчез, – сказал Макото. – Я видел только твои следы на снегу. Невероятно! – Он сиял от радости. Не верилось, что передо мной отчаявшийся флейтист. – Давно я так не сражался. Даже не думал, что игра со смертью делает жизнь столь прекрасной.
Снег будто стал белее, а мороз крепче. Меня терзал невыносимый голод, я мечтал о горячей ванне, кружке вина, в грезах видел обнаженное женское тело.
Мы отправились дальше с удвоенной энергией. Силы нам очень пригодились: за последний час усилился ветер, повалил снег. Росла моя благодарность к Макото, ведь тропы замело, а он ни разу не сбился с пути. Со времен последнего посещения храма кое‑что изменилось – вокруг основных строений соорудили деревянную стену, у ворот нас остановили стражники. Макото что‑то сказал, и нас тотчас пригласили внутрь. Караульные явно беспокоились за Макото и обрадовались его возвращению.
Когда за нами опустился засов, очередь дошла до меня. Похоже, мой плачевный вид вызвал у стражников подозрения. К счастью, вовремя вмешался Макото:
– Господин Отори Такео просит прибежище на зиму. Сообщите настоятелю, что он здесь.
Один из стражников опрометью бросился через двор. Бежать к монастырю приходилось навстречу ветру, и посыльного замело с ног до головы. Большие крыши главных залов уже покрылись шапками снега, голые ветви вишни и сливы согнулись от цветков зимы.
Стражники пригласили нас к огню. Как и Макото, они были молодыми монахами, которым выдали луки, копья и дубинки. Нас угостили чаем. Ничего вкусней я не пробовал. От чая и одежды шел пар. Лишь теперь я понял, как соскучился по теплу и уюту. Однако расслабляться пока еще было рано.
– Кто‑нибудь приходил сюда, спрашивал меня?
– Рано утром на горе появились незнакомцы.
Они обогнули храм и поднялись по склону лесом. Мы не знали, что ищут вас. Мы немного испугались за Макото – вдруг они разбойники, но стояла слишком плохая погода, чтобы выслать подмогу. Господин Отори прибыл вовремя. Путь, по которому вы спустились, полностью занесло. Теперь к храму не подступиться до весны.
– Ваше возвращение – большое событие для нас, – робко сказал один из монахов.
Судя по их взглядам, они хорошо понимали, что означает мое появление.
Через десять минут вернулся посыльный:
– Настоятель приветствует господина Отори и просит его совершить омовение и откушать. Он хотел бы поговорить с вами по окончании вечерних молитв.
Макото допил чай, церемонно поклонился мне и сказал, что должен готовиться к вечерней молитве, словно он весь день провел в храме с остальными монахами, а не пробирался сквозь бурю и не бился насмерть с врагами. Он держался невозмутимо. Я знал, что под холодностью скрывается сердце настоящего друга, но здесь Макото вел себя, как подобает монаху, а мне предстояло вспомнить, что такое быть господином. Над крышами завывал ветер, неумолимо мел снег.
Я в безопасности, в Тераяме. Впереди целая зима, есть время подумать о дальнейшей жизни.
Молодой человек, который передал послание настоятеля, отвел меня в одну из комнат для гостей. Весной и летом эти комнаты полны паломников, а зимой пустуют. Внешние ставни закрыли, и все же было невыносимо холодно. Ветер сквозил через щели в стене, снег набивался внутрь. Монах показал мне, где находится небольшая баня, построенная над горячим источником. Я снял промокшую грязную одежду и тщательно выстирал ее. Затем опустился в горячую воду. Какое наслаждение! Я вспомнил о людях, которые пытались убить меня за последние два дня, и почувствовал небывалую радость оттого, что остался жив. Вокруг бурлила вода, поднимался пар. Я благодарил судьбу: как же хорошо, что источник бьет прямо из горы, омывает мое измученное тело, согревает замерзшие ноги и руки. Я подумал о вулканических горах, которые выбрасывают пепел и лаву, сотрясают землю и разрушают здания, превращая беспомощных людей в жалких букашек, сползающих с горящего бревна. Эта гора могла погубить меня и заморозить до смерти, а она дарует мне теплую воду.
Мои руки были в синяках от хватки воина, а на шее осталась глубокая царапина: видимо, задело мечом. Зато окрепло правое запястье, которое побаливало с тех времен, как Акио в Инуяме повредил мне сухожилия. Я похудел, как никогда, зато находился в хорошей форме даже после трудного пути.
Я услышал шаги в комнате – монах принес еду и сухую одежду. Я вылез из воды с раскрасневшейся кожей, вытерся о тряпки, оставленные в качестве полотенца, и по доскам, не наступая в снег, вернулся в комнату.
Комната была уже пустой, одежда лежала на полу: чистая набедренная повязка, стеганое нижнее белье, шелковое платье, тоже стеганое, и пояс. На облачении цвета темной сливы с вытканным багровым рисунком красовался серебряный герб клана Отори. Я неспешно оделся, наслаждаясь прикосновением шелка. Много времени прошло с тех пор, как я носил одежду такого качества. Интересно, откуда она в храме? Принадлежал ли наряд Шигеру? Казалось, он незримо присутствует здесь. Утром первым делом схожу на его могилу – он подскажет мне, как свершить месть.
Аппетитный запах напомнил, как я изголодался. Пища оказалась самой вкусной за последние несколько дней, и я проглотил угощение за две минуты. Чтобы опять не замерзнуть и не уснуть, я занялся упражнениями, завершив их медитацией.
Сквозь ветер и снег я слышал, как поют монахи в главном зале храма. Снежная ночь, пустынная комната со своими воспоминаниями и духами, торжественные слова древних сутр – все навевало печаль, но не было в этом чувстве горечи. По коже пробежали мурашки. Жаль, что я не способен выразить это в словах, следовало проявить больше терпения, когда Ихиро пытался обучить меня поэзии. Мне так хотелось взять в руки кисть: если не словами, то хотя бы образами запечатлеть мои чувства.
«Возвращайся к нам, – сказал старый священник, – когда все закончится…»
Хорошо бы остаться здесь и провести остаток жизни в покое и созерцании. Но я вспомнил, как часто слышал о планах вступления в войну; теперь монахи вооружены, а храм укреплен. Все далеко еще не закончилось – борьба только начиналась.
Пение прервалось, монахи побрели ужинать, затем полагалось несколько часов поспать, пока колокол не разбудит послушников в полночь. Один из них направился к моей комнате, отворил дверь, поклонился и сказал:
– Господин Отори, вас желает видеть настоятель.
Я встал и последовал за ним.
– Как тебя зовут?
– Норио, господин, – ответил он и шепотом добавил: – Я родом из Хаги.
Он замолчал, правила храма запрещали вступать в разговоры без надобности. Мы обогнули центральный двор, уже заваленный снегом, прошли мимо столовой, где на циновках рядами сидели монахи с чашами еды, мимо главного зала, откуда пахло ладаном и воском горящих свечей, а в полумраке светилась золотая фигура. На третьей стороне квадратного двора располагались служебные помещения. Из дальней комнаты доносились щелчки четок, тихий шепот. Мы остановились у первой двери, и Норио негромко позвал:
– Господин настоятель, гость прибыл.
Я увидел того же старого священника в изношенной одежде, которого встретил, когда впервые приехал в Тераяму. Мне стало немного неловко. Тогда я принял его за простого старика, никак не за настоятеля. Надо же было так погрузиться в собственные проблемы, чтобы даже не понять, с кем имеешь дело. Я опустился на колени и коснулся лбом циновки. Он подошел ко мне, велел подняться и радушно обнял. Затем настоятель сел и внимательно с улыбкой посмотрел на меня. Чувствовалось, что он искренне рад встрече. Я улыбнулся в ответ.
– Господин Отори, – начал он. – Хорошо, что вы вернулись к нам целым и невредимым. Я часто думал о вас. Вы пережили нелегкие времена.
– И трудности еще не закончились. Я прошу у вас убежища на зиму. Меня преследуют, хотелось бы укрыться в безопасном месте и собраться с силами.
– Макото рассказал о ваших невзгодах. Вам всегда здесь рады.
– Я должен сразу посвятить вас в мои планы. Я собираюсь заявить права на наследство и наказать тех, кто повинен в смерти Шигеру. Это может навлечь на храм опасность.
– Мы готовы ко всему, – безмятежно ответил он.
– Я не заслуживаю вашей доброты.
– Вы скоро поймете, что те из нас, кто давно знаком с кланом Отори, считают себя в долгу перед вами, – ответил он. – И, конечно же, мы верим в ваше будущее.
Кажется, больше, чем я. Я слегка покраснел. Подумать только, он хвалит меня после всех моих ошибок. Я чувствовал себя никчемным самозванцем, нацепившим одежды клана Отори, – у меня нет ни денег, ни владений, ни войска.
– Для любого великого начинания нужно сделать первый шаг, – сказал настоятель, словно прочел мои мысли. – Вы правильно поступили, придя сюда.
– Меня послал мой учитель, Ихиро. Он прибудет в монастырь весной. Ихиро посоветовал мне просить защиты у господина Араи. Наверное, следовало поступить так с самого начала.
Настоятель улыбнулся, вокруг глаз появились морщины.
– Нет, Племя не оставило бы вас в живых. Тогда вы были намного уязвимей. Вы не знали своего врага. Теперь у вас есть неплохое представление о силе противника.
– Вам много о них известно?
– Шигеру всегда делился своими знаниями и спрашивал у меня совета. Во время последнего визита он рассказал о вас.
– Я этого не знал.
– Он проявил похвальную осторожность и отвел меня к водопаду. Потом мы перешли в эту комнату.
– Речь шла о войне?
– Шигеру хотел убедиться, что храм и город восстанут, как только умрет Йода. Он сомневался, стоит ли замышлять убийство и посылать вас на верную смерть. В итоге после его собственной гибели вспыхнуло восстание, и мы при всем желании не смогли бы предотвратить волнений. Араи, однако, заключал союз с Шигеру, а не с кланом Отори. Он не откажется от спорных территорий. К лету начнется война.
Настоятель ненадолго замолчал, а затем продолжил:
– Отори намереваются присвоить земли Шигеру и объявить ваше усыновление незаконным. Мало того, что они вступили в заговор против Шигеру, они и теперь оскорбляют память о нем. Поэтому я рад, что вы решили бороться за свое наследство.
– Примут ли меня Отори? – Я протянул руки кверху ладонями. – На мне метка Кикуты.
– Поговорим об этом позже. Вы удивитесь, узнав, сколько народа ждет вашего возвращения. Весной увидите. Верные люди найдут вас.
– Один из воинов Отори уже пытался убить меня, – неуверенно сказал я.
– Макото рассказал мне. Клан на грани раскола, Шигеру предвидел это и не остановился. В этом нет вины Шигеру: семя раздора было посеяно, когда Отори узурпировали власть после гибели его отца.
– Я считаю ближайших родственников Шигеру повинными в его смерти, – заявил я. – Чем больше узнаю, тем больше изумляюсь, как они позволили ему жить столь долго.
– Срок нашей жизни определяет судьба, – ответил настоятель. – Глава клана Отори боится собственного народа. Так сложилось, что земледельцы его феода непостоянны по своей сущности. Они никогда не были полностью зависимы, как крестьяне клана Тогана. Шигеру хорошо знал их и уважал, за что заслужил ответную любовь и почтение. Они защищали его, и преданность людей теперь распространится на вас.
– Возможно, – сказал я, – однако есть другая проблема: Племя приговорило меня к смерти.
Лицо настоятеля цвета слоновой кости осталось спокойным.
– Полагаю, это одна из причин, почему вы здесь. Я думал, что настоятель продолжит, но он замолчал и выжидающе смотрел на меня.
– Господин Шигеру оставил бумаги, – тихо произнес я. – Записи о Племени и его деятельности. Надеюсь, вы разрешите мне их посмотреть.
– Они хранились здесь для вас, – ответил он. – Я пошлю за бумагами. И, конечно, для вас припасено кое‑что еще.
– Ято, – догадался я. Он кивнул:
– Меч вам понадобится.
Настоятель позвал Норио, велел ему сходить в хранилище и принести деревянную коробку и меч.
– Шигеру не хотел навязывать вам решения, – сказал он, пока я слушал, как удалялись шаги Но‑рио. – Он понимал, что наследие поставит вас перед выбором. Он предполагал, что вы станете Кику‑той. В этом случае никто не увидел бы записей, кроме меня. Раз уж зы теперь Отори, то они в вашем распоряжении.
– Я купил себе несколько месяцев жизни, – проговорил я с ноткой презрения к самому себе. – В моем выборе не было расчета, в конце концов я всего лишь выполнял требование Шигеру. От меня ничего не зависело, но теперь мое пребывание в Племени подошло к концу. Что касается принадлежности к клану Отори, то я ведь приемыш, и мне постоянно придется отстаивать свои права.
Лицо настоятеля снова озарилось улыбкой, в глазах – понимание и мудрость.
– Воля Шигеру – немаловажная на то причина. Я чувствовал, что ему известно что‑то еще, чем он поделится со мной позже. Тут я услышал шаги. Я невольно напрягся, пока не узнал тяжелую поступь Норио: он нес коробку и меч. Он открыл дверь и опустил ношу на циновку. Я не поворачивал головы, но услышал мягкий удар о пол. Мой пульс участился от радости и страха, что я снова возьму в руки Ято.
Норио закрыл за собой дверь, опустился на колени, поместил драгоценные предметы перед настоятелем, в поле моего зрения. Все было завернуто в старинную ткань. Настоятель развернул Ято и обеими руками протянул его мне. Я принял меч тоже обеими руками, поднял над головой, поклонился, ощущая знакомый холодный вес ножен. Страстно хотелось вынуть клинок, услышать его стальную песню, но я не посмел проявлять нетерпение в присутствии настоятеля. Я благоговейно опустил меч на пол, пока он разворачивал коробку.
Повеяло запахом листьев руты. Я сразу узнал ту самую деревянную коробку, которую нес вверх по холму под надзором Кенжи, думая, что это некий дар храму. Неужели Кенжи и не подозревал, что в ней находится?
Старик поднял крышку – она даже не была заперта, – и запах усилился. Он достал один из свитков и протянул мне.
– Сначала прочтите вступление. Так велел Шигеру. – Настоятель разволновался и добавил: – Не думал, что это когда‑нибудь случится.
Я заглянул в его лицо. Глубоко посаженные глаза старика стали яркими и оживленными, как у юноши. Он не отвел взгляда, и я понял, что он никогда не поддастся сну Кикуты. Вдалеке трижды прозвенели колокола, и я представил, как молятся и медитируют монахи. Я ощущал духовную силу этого святого места. Той же силой засветились глаза старика. Как благодарен я ему и его вере Небесам и богам, которые будто взяли меня под опеку, несмотря на мои сомнения в их существовании.
– Прочтите же, – поторопил старик. – Остальное изучите позже, а это прочтите прямо сейчас.
Я развернул свиток, нахмурился, увидев текст. Я узнал почерк Шигеру, мне были знакомы иероглифы, среди них находилось и мое имя, но слова не содержали никакого смысла. Я бегал глазами вверх‑вниз по колонкам, разворачивая свиток, и утонул в море имен. Скорей всего, это генеалогическое древо, нечто подобное показывал мне Госабуро в Мацуэ.
Уловив суть, я начал кое‑что понимать. Вернулся к вступлению и внимательно перечитал. Затем просмотрел в третий раз и поднял глаза на настоятеля:
– Это правда?
Настоятель усмехнулся:
– Похоже, да. Вы не видите своего лица – вот прямое доказательство. Может быть, у вас руки Кикуты, но лицо – Отори. Мать вашего отца работала по заданию Племени. Ее наняли люди клана Тогана и послали в Хаги, когда отец Шигеру, Шигемори, едва оперился. Возникла любовная связь, очевидно, утаенная от Племени. В результате родился ваш отец. Бабушка обладала достаточной мудростью, чтобы скрыть это от посторонних. Она вышла замуж за двоюродного брата, и ребенка воспитали как Кикуту.
– Шигеру и мой отец были братьями. Так значит, Шигеру приходится мне дядей.
– Глядя на вас, это трудно опровергнуть. Когда Шигеру впервые вас увидел, он поразился, насколько вы похожи на его младшего брата, Такеши, и на него самого. Будь у вас волосы чуть длинней, вы были бы копией Шигеру в молодости.
– Как он узнал обо мне?
– Отчасти из записей семьи. Его отец всегда подозревал, что та женщина зачала ребенка, и перед смертью рассказал об этом Шигеру. Остальное Шигеру выяснил сам. Он выследил вашего отца в Мино и узнал, что после его смерти у него родился сын. Должно быть, вашего отца мучило то же, что и вас. Воспитанный семьей Кикута, наделенный талантами, необыкновенными даже по меркам Племени, он все же пытался сбежать от них. Это само по себе доказывает, что в нем текла смешанная кровь, потому и отсутствовал фанатизм человека Племени. Шигеру начал делать записи о Племени с момента знакомства с Муто Кенжи. Они встретились на Егахаре: Кенжи участвовал в сражении и видел, как умирал Шигемори. – Настоятель опустил глаза на Ято. – Кенжи привез Шигеру меч. Вам, наверное, рассказывали эту историю.
– Кенжи упомянул об этом, – сказал я.
– Кенжи помог Шигеру спастись от солдат Йоды. Тогда оба были молоды и стали друзьями. Их связывала не только дружба; они оказались полезны друг другу. Годами они обменивались сведениями о многих вещах, иногда, надо отметить, делились случайно. Полагаю, даже Кенжи не осознавал, насколько скрытным и хитроумным человеком был господин Шигеру.
Я молчал. Меня поразило это откровение, хотя теперь все прояснилось. Кровь Отори пробудила во мне жажду мести, когда мою семью убили в Мино, та же кровь соединила меня с Шигеру. Я снова загрустил, сожалея, что не знал ничего раньше, и радуясь, что мы с Шигеру родственники. Я принадлежу к клану Отори – теперь это неоспоримо.
– Значит, выбор оказался верным, – наконец произнес я, задыхаясь от волнения. – Но воин из клана Отори должен многому научиться. – Я показал на свитки. – Даже читать я толком не умею!
– Впереди целая зима, – успокоил меня настоятель. – Макото поможет совершенствоваться в чтении и письме. Весной вам следует отправиться к Араи, чтобы постигнуть искусство ведения войны. А пока займитесь теорией и тренировками с мечом.
Он помолчал и снова улыбнулся. Я догадался, что для меня припасен некий сюрприз.
– Постараюсь помочь вам, – сказал настоятель. – До поступления на службу Просветленному я слыл мастером боя. В мире меня звали Мацуда Шинген.
Даже я слышал это имя. Мацуда был одним из самых доблестных воинов Отори предыдущего поколения, героем молодежи в Хаги. Заметив мое изумление, настоятель ухмыльнулся:
– Думаю, зима пройдет с пользой. Физические упражнения не дадут нам замерзнуть. Возьмите ваши вещи, господин Отори. Мы начнем утром. В свободное от занятий время медитируйте с монахами. Макото поднимет вас в час Тигра.
Я почтительно поклонился. Настоятель жестом отпустил меня.
– Мы всего лишь возвращаем долг.
– Нет, – возразил я. – Это я ваш вечный должник. Я сделаю все, что вы пожелаете. Я всецело в вашем распоряжении.
У самой двери он окликнул меня:
– Пожалуй, есть одна просьба.
Я повернулся и пал на колени:
– Все, что угодно.
– Отрастите волосы! – сказал настоятель со смехом.
Следуя за Норио в комнату для гостей, я все еще слышал, как он посмеивается. Норио нес коробку, я держал Ято. Ветер слегка стих, снег стал сырым и тяжелым. Он смягчал звуки, покрывал гору, отрезая храм от всего мира.
В комнате уже разостлали постель. Я поблагодарил Норио и пожелал ему спокойной ночи. Комнату освещали две лампы. Я вытащил Ято из ножен и осмотрел меч, размышляя о пламени, в котором его выковали столь тонким, прочным и смертельно острым. Сталь клинка украшали прекрасные волнистые узоры. Ято достался мне из рук Шигеру, вместе с новым именем и новой жизнью. Я поднял меч двумя руками и повторил древние движения, которым научился в Хаги.
Ято пел мне о крови и войне.

8

Каэдэ вернулась издалека, из багровой пустыни, омытой огнем и кровью, кошмарные видения отступили – она открыла глаза и ощутила знакомый свет родительского дома, В замке Но‑гучи ей часто снился счастливый сон, будто она просыпается дома, но через несколько минут наступало подлинное пробуждение в жестокой реальности замка. Теперь она лежала недвижно, опустив веки, и ожидала повторного пробуждения. Острая боль внизу живота не отпускала. Откуда доносится запах китайской полыни?
– Она вернулась к нам! – раздался незнакомый мужской голос.
Каэдэ почувствовала руку на лбу – Шизука часто прикасалась к лицу больной, и ее ладонь служила единственной прохладной преградой между разумом и навязчивыми кошмарами. Больше она ничего не помнила. С ней что‑то случилось, но сознание вытеснило последствия из памяти. Движение, падение. Должно быть, она упала с маленького серого коня Раку, что подарил ей Такео. Да, она упала, она потеряла ребенка.
Глаза наполнились слезами. Мысли перепутались, однако Каэдэ не сомневалась, что ребенка больше нет. Рука Шизуки исчезла, затем вернулась с теплой тряпкой, чтобы протереть лицо.
– Госпожа! – позвала Шизука. – Госпожа Каэдэ!
Каэдэ попыталась поднять руку, но снова почувствовала боль.
– Не шевелитесь, – сказала Шизука. – Вас лечил врач господина Фудзивары, доктор Ишида. Теперь вы поправитесь. Не плачьте, госпожа!
– Ничего страшного, – послышался голос врача. – Те, кто близко подходят к смерти, всегда тихо плачут по возвращении, то ли от радости, то ли от грусти, я никогда не мог понять.
Каэдэ сама не знала, отчего плачет. Слезы текли сами по себе, а когда иссякли, она заснула.
Она спала несколько дней: просыпалась, немного ела и засыпала снова. Затем просто лежала с закрытыми глазами и слушала, что происходит вокруг. Голос Ханы звучал уверенно, Аи говорила совсем спокойно, Шизука напевала и бранила Хану, у которой появилась привычка следовать за ней повсюду. Мужчины держались поодаль, а в доме хозяйничали женщины, недавно оказавшиеся на грани катастрофы. Опасность еще не миновала, но все пока были живы. Осень постепенно сменилась зимой.
Единственным мужчиной был врач, который поселился в доме для гостей и навещал Каэдэ каждый день. Низкорослый и ловкий, с длинными пальцами и тихим голосом, он непостижимым образом внушал к себе доверие. Каэдэ заметила, что врач избегает оценочных суждений. Он не считал ее ни плохой, ни хорошей и действительно не мыслил такими категориями. Он лишь хотел видеть пациентку здоровой.
Врач пользовался методами, которым научился на континенте: серебряными и золотыми иглами, лечебной мазью из протертой полыни, отваром ивовой коры. Среди знакомых Каэдэ он был единственным человеком, который путешествовал на континент. Иногда она лежала и слушала, как он рассказывает Хане о необычных животных, об огромных китах в море, о медведях и тиграх на суше.
Когда Каэдэ начала подниматься с постели и прогуливаться на свежем воздухе, доктор Ишида сказал, что нужно устроить церемонию в память о потерянном ребенке. Каэдэ доставили в храм на паланкине, и она долго стояла на коленях перед ракой Йизо, святого, кто заботится о детях, умерших до рождения. Каэдэ горевала о ребенке, зачатом и погибшем в мире жестокости. Жизнь его оказалась краткой, и все же это был плод любви.
Я никогда тебя не забуду, пообещала она в глубине души и помолилась, чтобы младенцу ничто не помешало родиться в следующий раз. Она чувствовала, что его душа в безопасности, пока он не начал обратный путь к жизни. Она прочла ту же молитву за ребенка Шигеру, ведь только ей и Шизуке было известно о его недолгом существовании. Снова полились слезы, но когда она вернулась домой, то почувствовала облегчение.
– Теперь вы должны жить дальше, – сказал доктор Ишида. – Вы еще молоды, выйдете замуж и нарожаете детей.
– Мне судьбой предначертано оставаться одной, – ответила Каэдэ.
Ишида улыбнулся, думая, что она шутит. Конечно, это шутка. Женщины столь высокого положения всегда выходят замуж, точнее, их выдают за того, кто предложит самый выгодный союз. Однако подобные браки устраивают отцы, главы кланов или иные повелители. Таких людей в окружении Каэдэ не оказалось. Отец умер, как и его главные вассалы. Клан Сейшу, которому принадлежали семьи Маруяма и Ширакава, поглощены собственными тревогами, вызванными падением клана Тогана и неожиданным возвышением Араи Даичи. Кто поможет ей в трудный час? Араи? Стоит ли вступить с ним в официальный альянс, признав своим владыкой? Каковы преимущества и недостатки такого шага?
– У вас такой серьезный вид, – отметил Ишида. – Могу я спросить, что вас заботит? Вам вредно беспокоиться.
– Мне надо решать, что делать дальше, – сказала она.
– Я советую не делать ничего, пока вы не окрепнете. Наступает зима. Вы должны отдыхать, хорошо питаться и следить за своим здоровьем.
А еще я должна объединить земли, связаться с Сугитой Харуки в Маруяме и сообщить ему, что намерена вступить во владение наследством, должна найти деньги и пропитание для моих людей, подумала она, но не произнесла вслух.
По мере сил Каэдэ начала подготавливать дом к зиме. Помещение вымыли, пол застелили новыми циновками, починили ширмы, заменили отвалившуюся черепицу. Преобразился сад. У Каэдэ не хватало денег на оплату работ, но многие трудились за обещание получить расчет весной. Она вырабатывала тон и взгляд, располагающий людей к преданной службе.
Она перебралась в комнаты отца, где, наконец, получила неограниченный доступ к книгам. Она часами читала и совершенствовалась в письме, пока Шизука, обеспокоенная ее здоровьем, не привела туда непоседливую Хану. Каэдэ затеяла игры с сестрой и начала учить ее читать и пользоваться кистью, как мужчина. Под строгим надзором Шизуки Хана избавилась от прежней необузданности. Она принялась за учение с таким же рвением, как Каэдэ.
– Нам обеим надо было родиться мальчиками, – вздохнула Каэдэ.
– Тогда бы отец нами гордился, – согласилась Хана, с высунутым языком корпя над иероглифами.
Каэдэ промолчала. Она никогда не заговаривала об отце, старалась не думать о нем и не вспоминала события того дня, когда отец умер, – в ее сознании реальность и видения беспамятных дней болезни утратили грань. Каэдэ не расспрашивала ни Шизуку, ни Кондо, побаиваясь их ответов. Она посетила храм, заказала поминальный обряд, приготовила надгробный камень, и все же опасалась кошмаров, которые не покидали ее во время лихорадки. Каэдэ убеждала себя, что ни в чем не виновата, однако при мысли об отце ее охватывал стыд, заглушаемый гневом.
От мертвого больше пользы, чем от живого, решила она и объявила, что хочет вернуть себе девичью фамилию Ширакава, поскольку отец завещал ей стать наследницей и оставаться в семейном доме. Когда закончился траур, вернулся Шойи и стал проверять под ее присмотром счета и записи. Каэдэ показалось, что его тяготит надзор, но она поставила ему в упрек катастрофическое положение дел с денежными средствами. Неужели в семье так бездарно распоряжались богатством? Не на что было запастись провизией даже для воинов и семей, состоящих на службе, не говоря уже о будущих наемниках. Это беспокоило девушку больше всего.
Вместе с Кондо она провела учет доспехов и оружия, распорядилась о починке и заказе новых. Она полностью полагалась на его опыт и мнение. Кондо настаивал на повторном установлении границ владений, чтобы избежать незаконных посягательств и поддержать боевые навыки воинов. Каэдэ согласилась, интуитивно понимая, что мужчины должны чем‑то заниматься и интересоваться. Впервые в жизни она была благодарна за годы, проведенные в замке, где много узнала о воинах и вооружении. Время от времени Кондо выезжал с пятью‑шестью всадниками в разные концы феода, привозя обратно, помимо всего прочего, информацию.
Каэдэ велела Кондо и Шизуке рассказать людям о союзе с Араи, о походе за наследием Маруямы по весне, о предстоящем расширении границ и обогащении.
Она не встречалась с господином Фудзиварой, хотя он присылал подарки: перепелов, хурму, вино и теплую зимнюю одежду. Ишида вернулся в резиденцию, а значит, рассказал о ее здоровье и не утаил никаких секретов. Ей не хотелось видеть Фудзивару. Каэдэ стыдилась обмана и сожалела об утраченном уважении, но с другой стороны, радовалась, что теперь не нужно с ним общаться. Чрезмерный интерес соседа тревожил и вызывал отвращение, как и его белая кожа и пожирающие глаза.
– Фудзивара полезный союзник, – сказала ей Шизука в саду, наблюдая, как восстанавливают разбитый каменный фонарь. Стоял холодный ясный день, светило солнце.
Каэдэ смотрела на пару ибисов на рисовом поле за воротами. На фоне голой земли четко вырисовывалось их бледно‑розовое зимнее оперение.
– Он был очень добр ко мне, – сказала она. – Я знаю, что обязана ему и доктору Ишиде жизнью. Но я не огорчусь, если больше никогда его не увижу.
Ибисы следовали друг за другом по лужам, которые натекли по краям поля, загнутыми клювами ворошили грязную воду.
– В любом случае, – добавила она, – теперь я для него не образец совершенства. Он презирает меня.
Шизука скрыла намерение Фудзивары жениться на Каэдэ и хранила это в тайне до сих пор.
– Ты должна принять решение, – тихо сказала она. – Иначе мы все умрем с голоду до наступления весны.
– Я не хочу обращаться за помощью, – ответила Каэдэ. – Мы не должны выглядеть отчаявшимися попрошайками. В конце концов придется обратиться за помощью к Араи, но думаю, это подождет до весны.
– Полагаю, стервятники слетятся раньше, – отметила Шизука. – Араи, скорее всего, пришлет в Ширакаву своего человека.
– А как же ты, Шизука? – спросила Каэдэ. Столб установили, фонарь снова вернулся на свое место. Сегодня она зажжет лампу, и та красиво засияет в покрытом инеем саду под ясным небом. – Какие у тебя планы? Ты же не останешься со мной навсегда? У тебя, должно быть, другие заботы. Как же сыновья? Ты, наверное, по ним соскучилась. Что приказывает Племя?
– По‑прежнему блюсти твои интересы, – ответила Шизука.
– Они могут похитить ребенка, как Такео? – поинтересовалась Каэдэ и тотчас добавила: – Не отвечай мне, это уже неважно. – Она почувствовала, как накатывают слезы, и сжала губы. Помолчав, она продолжила: – Полагаю, ты держишь их в курсе моих действий и решений?
– Время от времени я посылаю донесения дяде. В частности, когда я думала, что ты близка к смерти. Я должна сообщать все новости: если ты решишь выйти замуж и тому подобное.
– Это в мои планы не входит.
Вечерний свет начал тускнеть, розовое оперение ибисов засияло еще ярче. Было так спокойно. Работники завершили ремонт, и в саду разлилась благодатная тишина. В царившей безмятежности Каэдэ услышала наставление Белой Богини. Потерпи.
Я выйду замуж только за Такео, снова поклялась Каэдэ. Я буду терпеливой.
Миновал последний солнечный день. Стало влажно и сыро. Вскоре вернулся Кондо, застигнутый в поездке проливным дождем. Быстро соскочив с коня, он выкрикнул женщинам в доме:
– На дороге чужаки, люди господина Араи, пятеро или шестеро, верховые.
Каэдэ велела собрать всех воинов и создать видимость, что по первому зову приедет намного больше.
– Вели готовить обед, – сказала она Шизуке. – Все, что у нас есть, чтобы выглядело роскошно. Пусть думают, что мы процветаем. Помоги мне переодеться и приведи сестер. И постарайся не попадаться на глаза людям Араи.
Каэдэ надела самое красивое платье, что подарил ей Фудзивара, вспомнив день, когда пообещала его Хане.
Сестренка получит его, когда подрастет, подумала она, а я обязательно буду рядом и порадуюсь за нее.
В комнату вошли Хана и Аи. Хана радостно болтала и прыгала, стараясь согреться. Аямэ внесла жаровню. Каэдэ вздрогнула, увидев, сколько там угля: после отъезда людей Араи придется померзнуть.
– Кто к нам едет? – встревоженно спросила Аи. После смерти отца и болезни Каэдэ она стала чрезмерно впечатлительной, словно ослабла от потрясений.
– Люди Араи. Мы должны произвести хорошее впечатление. Поэтому я надела наряд Ханы.
– Не замарай его, сестра, – сказала Хана, ойкнув, когда Аямэ начала расчесывать ей волосы.
Обычно она завязывала их сзади. Распущенными они казались длинней, чем сама Хана.
– Что им нужно?
Аи совсем побледнела.
– Полагаю, они нам скажут, – ответила Каэдэ.
– А мне обязательно присутствовать? – взмолилась Аи.
– Да, надень второе платье, что прислал Фудзивара, и помоги Хане. Когда гости прибудут, мы выйдем все втроем.
– Зачем? – спросила Хана.
Каэдэ промолчала. Она сама не знала, почему так надо. Она представила трех сестер в большом доме, трех дочерей господина Ширакавы, одиноких, красивых, опасных… Именно такими они должны предстать перед воинами Араи.
– Всемилостивая, всемогущая, помоги нам, – просила она Белую Богиню, пока Шизука завязывала ей пояс и расчесывала волосы.
Она услышала топот копыт за воротами, Кондо выкрикнул приветствие. Его голос уловил точную ноту на грани вежливости и самоуверенности, и Каэдэ поблагодарила Небеса за актерские способности Племени, надеясь, что у нее получится не хуже.
– Аямэ, проводи посетителей в дом для гостей, – велела она. – Предложи поесть и выпить чая. Лучшего чая из самых изысканных чашек. Когда они отобедают, пригласи старшего ко мне на разговор. Хана, если ты готова, спустись и сядь рядом со мной.
Шизука помогла Аи надеть платье и быстро уложила ей волосы.
– Я спрячусь так, чтобы все слышать, – прошептала Шизука.
– Открой ставни, – сказала Каэдэ. – Поймаем последние лучи солнца.
Дождь прекратился, солнце временами бросало серебристый свет в сад и комнату.
– Что мне нужно делать? – спросила Хана, встав на колени рядом с сестрой.
– Когда войдут мужчины, ты должна поклониться в тот же момент, что и я. Затем старайся выглядеть красиво и сиди недвижно, пока я говорю.
– И это все? – огорчилась Хана.
– Наблюдай за ними, изучай их, но так чтоб они не заметили. Потом расскажешь мне, что ты о них думаешь. Ты тоже, Аи. Скрывайте свои чуства, ни на что не реагируйте, сидите как статуи.
Аи подошла и опустилась справа от Каэдэ. Она дрожала, однако сумела быстро успокоиться.
Последние лучи солнца падали в комнату, купая пылинки и освещая девушек. Из сада доносился шум недавно отремонтированного водопада. С камня слетел зимородок, мелькнув синим пятном.
Из комнаты для гостей доносились мужские голоса. Каэдэ показалось, что она уловила незнакомый запах, и насторожилась. Она подняла голову, и сознание тотчас превратилось в лед. Сила воинов встретится с ее могуществом. Она будет помнить, что все они смертны.
Вскоре Каэдэ услышала голос Аямэ, которая сказала, что госпожа Ширакава готова принять посетителей. И вот старший среди них ступил на веранду в сопровождении одного из воинов. Аямэ опустилась на колени у входа в комнату, воин тоже остался снаружи. Старший переступил через порог, и перед ним предстали три девушки. Они поклонились, коснувшись головой пола. Хана и Аи с точностью повторяли движения Каэдэ.
Они поднялись одновременно.
Воин опустился на колени и представился:
– Я Акита Цутому из Инуямы. Меня послал к госпоже Ширакаве господин Араи.
Он поклонился и замер в таком положении.
– Добро пожаловать, господин Акита, – поприветствовала его Каэдэ. – Я благодарю вас за долгий путь и господина Араи за то, что прислал вас. Мне не терпится узнать, чем я могу служить ему. – Она добавила: – Поднимитесь.
Акита выпрямился и встретил прямой взгляд Каэдэ. Она знала, что женщины должны держать глаза опущенными в присутствии мужчин, но более не чувствовала себя никому обязанной. Интересно, станет ли она прежней. Она догадалась, что Хана и Аи тоже уставились на Акиту непроницаемыми холодными глазами.
Он почти достиг среднего возраста, волосы оставались черными, хотя начали редеть. Маленький нос слегка загибался вниз, будто клюв птицы, придавая ему хищный вид, который смягчался красивым ртом с пухлыми губами. Одежда испачкана с дороги, но хорошего качества. Широкие ладони заканчивались короткими крепкими пальцами. Каэдэ подумала, что перед ней практичный человек, заговорщик, который не гнушается мошенничеством. Внешний вид посланца никак не располагал к доверию.
– Господин Араи интересуется вашим здоровьем, – сказал он, переводя взгляд с одной сестры на другую. – Нам сообщили, что вам нехорошо.
– Я уже выздоровела, – ответила она. – Поблагодарите господина Араи за беспокойство.
Акита слегка наклонил голову. Ему было неловко, словно он привык находиться среди мужчин и не знал, как обращаться к женщине. Каэдэ терялась в догадках, известно ли ему о ее положении, о причине болезни.
– Мы скорбим по господину Ширакаве, – продолжил Акита. – Господин Араи заботится о ваших интересах. Он просит передать, что считает вас союзницей и дорожит вами как членом собственной семьи.
Хана и Аи обменялись взглядами, затем снова воззрились на Акиту. Это смутило его еще больше, но он постарался не подать вида:
– Поэтому он желает принять вас и ваших сестер в Инуяме, чтобы обсудить союз и будущее госпожи Ширакавы.
Исключено, подумала Каэдэ, однако промолчала. Затем добродушно ответила:
– С превеликим удовольствием. Однако я недостаточно окрепла, чтобы отправляться в путь, и мы оплакиваем отца, поэтому не можем покидать дом. Уже почти зима. Мы приедем в Инуяму весной. Передайте господину Араи, что я чту наш союз и благодарна ему за заботу. Я буду просить его совета и держать в курсе моих решений.
Хана с Аи снова обменялись взглядами, и между ними словно проскочила молния. В самом деле жутковато, подумала Каэдэ и чуть не рассмеялась.
– Я должен поторопить госпожу Ширакаву. Вам необходимо отправиться со мной, – сказал Акита.
– Это невозможно, – твердо ответила она, встретив его взгляд, и добавила: – Торопить меня не входит в ваши обязанности.
Его удивила такая грубость, краска залила шею и щеки.
Хана и Аи слегка склонили головы, вытаращив глаза. Солнце зашло за тучи, в комнате потемнело, по крыше забарабанил дождь. Бамбуковые колокольчики закачались от ветра и зазвенели глухой нотой.
– Простите меня, – извинился Акита. – Конечно, вы вольны поступать, как вам угодно.
– Я прибуду в Инуяму весной, – повторила она. – Так и передайте господину Араи. Останьтесь у нас на ночь, а утром вам лучше отправляться, если хотите вернуться до снегов.
– Госпожа Ширакава. – Акита поклонился до пола.
Пока он отступал на коленях, она спросила:
– Кто с вами приехал?
Каэдэ говорила спокойно, не выдавая нетерпения, она чувствовала, что одержала победу. Акита сделался кротким благодаря обстановке, присутствию сестер и ее манере держаться. В нем даже появилась какая‑то робость.
– Сын моей сестры, Сонода Мицуру, и три моих вассала.
– Оставьте здесь вашего племянника. Он прослужит мне зиму, а весной сопроводит меня в Инуяму. Он будет гарантом вашей честности.
Акита уставился в пол, обескураженный просьбой. Любой мужчина на ее месте именно этого бы и потребовал. Если молодой человек останется в чужом доме, его дядя вряд ли посмеет представить хозяйку в ложном свете, докладывая Араи.
– Конечно же, доверие между нами – это символ моей преданности господину Араи, – настойчиво сказала Каэдэ, видя его колебания.
– Не вижу причин отвечать отказом, – признал Акита.
У меня есть заложник, подумала она и изумилась, насколько возросла ее сила.
Каэдэ поклонилась Аките, Хана и Аи склонились вслед за сестрой, воин ответил тем же. Когда он вышел, продолжал идти дождь, но сквозь тучи пробилось солнце, в лучах которого переливались капельки воды на голых ветках и последних осенних листьях. Она дала знак сестрам не двигаться.
Перед тем как войти в комнату для гостей, Акита обернулся взглянуть на них. Все сидели недвижно, пока он не скрылся из вида. Солнце зашло, полил дождь.
Аямэ поднялась из темного угла и закрыла ставни. Каэдэ повернулась и обняла Хану.
– Я все правильно делала? – спросила Хана, глаза ее восторженно сияли.
– Ты была великолепна, как в сказке. Но что это за обмен взглядами?
– Не надо было переглядываться, – засмущалась Аи. – Как дети. Мы посматривали друг на друга украдкой во время занятий с мамой или Аямэ. Хана придумала. Никто не мог понять, кажется им это или нет. Мы никогда не смели выкинуть такое в присутствии отца. А перед уважаемым господином…
– Ну и что, – рассмеялась Хана. – Ему это не понравилось, да? Он ведь занервничал и даже вспотел.
– Вряд ли он уважаемый господин, – добавила Каэдэ. – Араи мог бы послать кого‑нибудь повыше чином.
– Тогда бы ты сделала то, о чем он попросил? Поехала бы в Инуяму?
– Я не соглашусь никуда уезжать даже вместе с Араи, – ответила Каэдэ. – Я заставлю их ждать.
– Знаешь, что я еще заметила? – сказала Хана.
– Ну же?
– Господин Акита испугался тебя, сестра.
– А ты проницательна, – отметила Каэдэ, улыбаясь.
– Я не хочу никуда ехать, – сказала Аи. – Я никогда не покину дом.
Каэдэ посмотрела на сестру с сожалением:
– Наступит день, когда тебе придется выйти замуж. Не исключено, что ты отправишься в Инуяму в следующем году и останешься там на некоторое время.
– А я? – спросила Хана.
– Когда‑нибудь и ты, – сказала Каэдэ. – Немало мужчин хотят на тебе жениться.
Ради союза со мной, подумала она, опечаленная, что придется использовать сестер.
– Я поеду только вместе с Шизукой, – заявила Хана.
Каэдэ улыбнулась и снова обняла ее. Не было смысла уверять девочку, что Шизуке опасно появляться в Инуяме, пока там Араи.
– Позови ко мне Шизуку. Аямэ, посмотри, чем мы можем накормить гостей.
– Я рада, что вы велели им отправляться завтра, – отметила Аямэ. – Нам нечего предложить. Они привыкли хорошо питаться. – Она покачала головой. – Должна сказать, госпожа Каэдэ, отец не одобрил бы вашего поведения.
– А вот это уже излишне, – тотчас возразила Каэдэ. – Если хочешь работать в этом доме, не смей со мной так разговаривать.
Аямэ вздрогнула, услышав столь резкий тон.
– Госпожа Ширакава, – уныло произнесла она, пала на колени и попятилась из комнаты.
Вошла Шизука с лампой. Каэдэ велела сестрам идти переодеваться.
– Ты все услышала? – спросила Каэдэ, когда они ушли.
– Достаточно. Кондо передал мне, что сказал господин Акита, возвращаясь в дом для гостей. Он решил, что в этом доме действуют сверхъестественные силы. Ты привела его в ужас. Он называл тебя осенним пауком, золотым и смертоносным, который вьет паутину красоты, чтобы пленять мужчин.
– Поэтично, – отметила Каэдэ.
– Да, Кондо тоже нашел, что звучит неплохо!
Каэдэ представила ироничный блеск в глазах Кондо и поклялась, что наступит день, когда он посмотрит на нее без усмешки. Он отнесется к ней со всей серьезностью. И не только он: все мужи, которые считают себя столь могущественными.
– А мой заложник, Сонода Мицуру, сильно напуган?
– Твой заложник! – рассмеялась Шизука. – Как ты осмелилась такое заявить?
– Я поступила неправильно?
– Нет, напротив. Они подумали, что ты намного сильней, чем представлялось сначала. Молодой человек слегка опасается здесь оставаться. Где ты его разместишь?
– Шойи может взять его домой и присмотреть за ним. Здесь он мне, конечно, не нужен. – Каэдэ замолчала, затем с горечью добавила: – С ним будут обращаться лучше, чем со мной. А как же ты? Он ведь не опасен?
– Араи знает, что я до сих пор с тобой, – ответила Шизука. – Я не вижу в этом юноше угрозы. Его дядя, господин Акита, теперь постарается не огорчать тебя. Твоя сила защищает меня, всех нас. Вероятно, Араи ожидал, что ты будешь отчаянно молить о помощи. Ему предстоит услышать совсем иное. Я же говорила, стервятники слетятся.
– Кого мне ждать еще?
– Думаю, кто‑нибудь приедет из Маруямы до начала зимы, в ответ на сообщение, которое послал Кондо.
Каэдэ тоже на это надеялась, вспоминая последнюю встречу с родственницей и данное ей обещание. Отец сказал, что за наследство придется бороться, но она понятия не имела, кто соперники и как объявлять войну. Кто этому научит? Кто поведет армию от ее имени?
На следующий день Каэдэ попрощалась с Акитой и его вассалами, обрадованная, что их пребывание оказалось столь кратким, и, поприветствовав племянника, передала юношу на попечение Шойи. Она заметила, какое впечатление произвела на него: юноша не мог отвести взгляда и весь дрожал в ее присутствии. Однако он интересовал Каэдэ только как заложник.
– Займите его чем‑нибудь, – велела она Шойи. – Относитесь к нему с уважением, но не посвящайте в наши дела.
В течение следующих недель у ворот стали появляться люди. Распространился слух, что Каэдэ набирает воинов. Они приходили в одиночку, по двое или по трое, только не большими группами. Это были жалкие остатки долгих лет войны, люди, чьи повелители погибли или лишились имущества. Каэдэ с Кондо придумали для них испытания, чтобы не набрать мошенников или глупцов. Никто не отказывался, почти все оказались бывалыми бойцами, им и предстояло образовать весной ядро армии. Однако Каэдэ переживала, что не сможет кормить воинов всю зиму.
За пару дней до солнцестояния Кондо явился к ней с долгожданными вестями:
– Прибыл господин Сугита из Маруямы в сопровождении нескольких людей.
Этим гостям Каэдэ оказала радушный прием. Они чтили память о госпоже Маруяме и привыкли видеть во главе рода женщину. Она особенно обрадовалась встрече с Сугитой, которого запомнила со времен путешествия в Цувано. Тогда он оставил женщин и отправился домой проследить за имениями во время отсутствия госпожи Маруямы. Потрясенный ее смертью, Сугита был готов исполнить любое желание госпожи. Будучи практичным человеком, он привез с собой рис и другое продовольствие.
– Не хочу добавить вам забот, – объяснил он.
– Мы всегда рады угостить старых друзей, – ответила она.
– Этой зимой всем придется нелегко, – мрачно отметил он. – Грозы, смерть Йоды, походы Араи: урожай ничтожен.
Каэдэ пригласила его отобедать вместе с ней, хотя раньше она передавала гостей на попечительство Кондо или Шойи. Они кратко обсудили события в Инуяме и перешли к наследию Маруямы. Сугита отнесся к Каэдэ с уважением, украшенным нежной фамильярностью, словно он ей дядя или кузен. Она чувствовала себя непринужденно, он, в свою очередь, воспринял ее серьезно.
Когда они закончили обед и были убраны блюда, Сугита сказал:
– Моя госпожа поручила вам заботиться о ее владениях. Я с радостью получил ваше сообщение о том, что вы намерены вступить в права наследства, и сразу же приехал уверить в своей готовности помочь. Оказать поддержку готовы и многие другие. Надо наметить план действий до весны.
– Да, я так решила, и мне понадобится любая помощь, – ответила Каэдэ. – Я представления не имею, что нужно делать. Смогу ли я просто забрать земли? Кому они сейчас принадлежат?
– Они принадлежат вам, – сказал он. – Вы прямая наследница, наша госпожа завещала домен вам. На земли претендует также приемная дочь госпожи Маруямы, жена двоюродного брата господина Йоды. Араи не смог одержать победу, поскольку ему противостояли немалые силы: воины Тогана, бежавшие из завоеванного дворца Ногучи, и люди Сейшу, которые не видят причин уступать власть Араи. Они зимуют далеко на западе, но отправятся в Маруяму весной. Если вы не предпримите быстрых и решительных мер, домен будет захвачен.
– Я обещала госпоже Наоми, что не допущу этого, – сказал Каэдэ, – но не знала, какую беру на себя ответственность, и теперь не в силах выполнить свой долг.
– Многие хотят вам помочь, – уверил он, наклоняясь вперед, и добавил шепотом: – Меня послал к вам совет старейшин с просьбой приехать как можно раньше. При правлении госпожи Наоми домен процветал: всем хватало пропитания, и даже самые бедные могли прокормить своих детей. Мы вели торговлю с континентом, добывали серебро и медь, построили много ремесленных мастерских. Благодаря союзу между господином Араи, господином Отори Шигеру и кланом Маруяма, процветание могло бы распространиться на весь Срединный Край. Мы хотим сохранить прежние отношения.
– Я намерена нанести визит господину Араи весной, – сказала Каэдэ. – Тогда получу формальное подтверждение нашему союзу.
– В таком случае вы должны поставить условие и добиться поддержки ваших притязаний на Маруяму. Только Араи обладает достаточной мощью, он способен заставить приемную дочь и ее мужа сдаться без борьбы. А если дело дойдет до битвы, то армия Араи достаточно многочисленна, ее трудно разгромить. Вы должны действовать без промедления; когда дороги снова откроются, поезжайте в Инуяму и возвращайтесь к нам с ручательством Араи.
Сугита посмотрел на Каэдэ, улыбнулся и сказал:
– Извините, я не хотел отдавать приказы. Я лишь надеюсь, что вы воспользуетесь моим советом.
– Непременно, – сказала она. – Я именно так и намеревалась поступить, а ваша поддержка только придала мне уверенности.
Они продолжили разговор о том, сколько людей может собрать Сугита, и он поклялся передать домен только Каэдэ. Сугита сообщил, что отправится в путь на следующий день и вернется в Маруяму до нового года. Затем он между делом упомянул:
– Как жаль, что Отори Такео мертв. Если бы вы вышли за него замуж, имя и связи с Отори сделали бы вас еще могущественней.
Сердце Каэдэ словно остановилось, душа ушла в пятки.
– Я не слышала о его смерти, – сказала она, борясь с дрожью в голосе.
– Так говорят люди. Подробности мне не известны. Полагаю, это очевидное объяснение его исчезновению. Возможно, всего лишь слухи.
– Пожалуй, – согласилась Каэдэ, думая про себя: «Возможно, он лежит мертвый в открытом поле или среди гор, а я ничего не знаю». – Я устала, господин Сугита. Простите.
– Госпожа Ширакава. – Он поклонился и встал. – Мы будем держать связь, пока позволяет погода. Я жду вас в Маруяме весной: клан поддержит ваши притязания. Если что‑то изменится, я постараюсь оповестить вас.
Каэдэ пообещала то же самое, с нетерпением дожидаясь, когда он уйдет. Убедившись, что Сугита в комнате для гостей, она в смятении позвала Шизу‑ку. Когда та вошла, Каэдэ тотчас стиснула ее руки:
– Ты что‑то от меня скрываешь?
– Госпожа? – удивилась Шизука. – О чем вы? Что случилось?
– Сугита сообщил мне о смерти Такео.
– Это всего лишь слухи.
– Но до тебя они тоже дошли?
– Да, но я не верю. Мы бы узнали о его смерти. Вы побледнели. Вам нельзя переутомляться, иначе снова заболеете. Я приготовлю постель.
Шизука отвела ее в спальню. Каэдэ опустилась на пол, сердце тревожно билось.
– Я боюсь, что он умрет до того, как я его увижу. Шизука села рядом, развязала пояс и помогла снять одежду для приема гостей.
– Я сделаю тебе массаж. Не шевелись.
Каэдэ беспокойно вертела головой, хваталась за волосы, сжимала и разжимала кулаки. Даже руки Шизуки не могли ее успокоить, они лишь напомнили о невыносимом вечере в Инуяме и о последовавших событиях.
– Ты должна все выяснить, Шизука. Мне нужно знать наверняка. Пошли кого‑нибудь к своему дяде. Пошли Кондо. Пусть отправляется немедленно.
– Я думала, ты стала его забывать, – пробормотала Шизука, не прекращая работать пальцами.
– Я не могу забыть Такео. Я пыталась, но как только слышу его имя, ко мне возвращается память. Помнишь тот день, когда мы впервые встретились в Цувано? Тогда я его полюбила. Я была околдована, это болезнь, от которой мне никогда не излечиться. Ты сказала, что мы с ней справимся, но это не так.
Лоб горел под пальцами Шизуки.
– Может, послать за Ишидой? – встревоженно спросила она.
– Я томлюсь от вожделения, – тихо произнесла Каэдэ. – Доктор Ишида здесь бессилен.
– Вожделение очень просто утолить, – спокойно ответила Шизука.
– Я хочу только его. Ничто, никто не сможет мне помочь. Я знаю, придется жить без него. У меня обязанности перед семьей, которые я непременно выполню. Но если он мертв, то скажи мне.
– Я напишу Кенжи, – пообещала Шизука. – Завтра пошлю Кондо, хотя он нам так нужен…
– Прошу тебя, – взмолилась Каэдэ.
Шизука заварила ивовые ветки, которые оставил Ишида, и подала Каэдэ. И все же девушка плохо спала и проснулась вялой, в поту.
Приехал Ишида, наложил китайскую полынь и взялся за иглы, ругая Каэдэ за то, что она не следит за своим здоровьем.
– Ничего серьезного, – сказал врач Шизуке, когда они выходили из дома. – Скоро пройдет. Госпожа слишком чувствительна и предъявляет к себе высокие требования. Ей следовало бы выйти замуж.
– Каэдэ согласится выйти только за одного человека, а это невозможно, – сказала Шизука.
– За отца ребенка?
Она кивнула:
– Вчера до нее дошел слух, что он умер. Поднялась температура.
– Ах…
Врач сидел с отсутствующим взглядом.
– Я боюсь за нее, – призналась Шизука. – Как только снег отрежет нас от всего мира, она начнет грустить.
– У меня есть письмо от господина Фудзивары. Он хотел пригласить Каэдэ в гости на пару дней. Смена обстановки поднимет ей настроение.
– Господин Фудзивара так добр к нам и столь внимателен, – механически высказала формальную благодарность Шизука, забирая письмо.
Она явственно ощущала присутствие рядом мужчины, чувствовала, как они на мгновение коснулись руками. Его задумчивый взгляд зажег в ней искорку. Пока болела Каэдэ, они проводили вместе долгие часы, и Шизука восхищалась терпением и мастерством врача. Он был добр, в отличие от остальных мужчин, которых она знала.
– Вы придете завтра? – спросила она.
– Конечно. Вы передадите мне ответ госпожи Каэдэ. Вы ведь поедете вместе с ней к господину Фудзиваре?
– Конечно! – игриво произнесла Шизука, подражая манере Ишиды.
Он улыбнулся и снова дотронулся до ее руки. Она задрожала от прикосновения. Шизука очень давно не была с мужчиной. Ей неожиданно захотелось ощутить его руки на своем теле, возлечь с ним, обнять его.
– До завтра, – сказал он, его взгляд был нежен, словно он догадался о ее чувствах и разделял их.
Шизука надела сандалии и побежала за слугами, чтобы приготовить паланкин.
У Каэдэ упала температура, к вечеру почти вернулись силы. Она весь день лежала, не вставая, согревшись под кипой теплых одеял, рядом с жаровней, которую решила разжечь Аямэ. Каэдэ думала о будущем. Не исключено, что Такео умер, и его ребенка больше нет. Сердце рвалось последовать за ними в иной мир, но разум подсказывал, что она проявит лишь слабость, если лишит себя жизни и бросит на произвол судьбы тех, кто от нее зависит. Так может поступить женщина, но не мужчина ее сословия.
Шизука права, думала Каэдэ, мне сейчас может помочь только один человек. Надо попытаться договориться с Фудзиварой.
Шизука принесла письмо, которое передал Ишида. Фудзивара прислал подарки на новый год: рисовые пироги особой формы, сушеные сардины и сладкие каштаны, морскую капусту и рисовое вино. Хана и Аи готовились на кухне к празднику.
– Он мне просто льстит – использует мужскую манеру письма, будто я должна ее понимать, – сказала Каэдэ. – Но здесь так много незнакомых иероглифов. – Она глубоко вздохнула. – Мне надо учиться и учиться. Хватит ли одной зимы?
– Ты поедешь к господину Фудзиваре?
– Думаю, да. Он мог бы обучать меня. Как считаешь, возьмется?
– Он об этом только и мечтает, – сухо ответила Шизука.
– Я боялась, что он видеть меня не захочет, а он, оказывается, ждал моего выздоровления. Мне уже лучше, мне очень хорошо, – с сомнением в голосе произнесла Каэдэ. – Надо заботиться о сестрах, о землях, о людях.
– Повторяю, Фудзивара – лучший союзник.
– Нет, не лучший – единственный. Я не доверяю Фудзиваре. Что ему от меня нужно?
– А что тебе нужно от него?
– Все очень просто. С одной стороны – учиться, с другой – получить продовольствие и деньги, чтобы собрать армию и кормить ее. Но что предложить взамен?
Рассказать о намерении Фудзивары жениться Шизука не решилась, испугавшись, как бы у Каэдэ вновь не поднялась температура от переживаний. Фудзивара наверняка сам сделает предложение, рассудила она.
– Фудзивара обращается ко мне «госпожа Ширакава». Мне стыдно смотреть ему в глаза после обмана.
– Видимо, ему доложили о завещании твоего отца относительно имени, – сказала Шизука. – Всем известно, что перед смертью он назвал тебя своей наследницей. Мы оповестили соседей.
Каэдэ испытующе посмотрела на Шизуку, но лицо женщины было серьезным.
– Конечно, мне пришлось выполнить просьбу отца, – согласилась она.
– Тогда господину Фудзиваре ничего более знать и не нужно. Долг дочери перед отцом превыше всего.
– Так пишет и Конфуций, – сказала Каэдэ. – Ему ничего знать не нужно, однако, полагаю, он потребует объяснений, если сохранил ко мне интерес.
– Несомненно, – уверила Шизука, подумав, что Каэдэ прекрасна, как никогда.
Болезнь и горе лишили ее лицо последних черт детской незрелости и придали глубину и таинственность.
Они отметили новый год дарами Фудзивары, ели гречневую лапшу и черные бобы, которые припасла Аямэ в конце лета. В полночь пошли в храм слушать пение священников и звон колоколов по угасанию человеческих страстей. Но не молитвы об освобождении от мирских чувств и очищении, произносила Каэдэ, она просила самое желанное: лишь бы выжил Такео, а у нее появились деньги и власть.
На следующий день все женщины в доме взяли свечи, ладан и фонари, мандарины, сладкие каштаны и сушеную хурму и пошли к пещерам, где река Ширакава вытекала из‑под земли. Они исполняли церемонии перед камнем, из которого вода выточила статую Белой Богини. Сюда запрещали приходить мужчинам, иначе, согласно поверью, гора упадет, а клан Ширакава исчезнет с лица земли. За святилищем у входа в пещеру жила пожилая пара, женщина вошла внутрь отнести приношения Богине.
Каэдэ опустилась на колени на влажные камни и стала слушать, как старуха бормочет незнакомые слова. Она подумала о матери и госпоже Маруяме, попросила у них помощи и заступничества. Здесь в этом святом месте, Каэдэ обретала особый настрой души и ощущала, что за ней наблюдает Богиня.
На следующий день Каэдэ поехала к господину Фудзиваре. Хана обиделась, что ее оставляют дома, и расплакалась, когда вышла прощаться с сестрой и Шизукой.
– Нас не будет всего несколько дней, – успокоила ее Каэдэ.
– Почему мне нельзя с вами?
– Господин Фудзивара не пригласил тебя. К тому же тебе там не понравится. Требуется хорошо себя вести, говорить правильно и сидеть прямо почти весь день.
– А тебе там будет хорошо?
– Вряд ли, – вздохнула Каэдэ.
– По крайней мере, там много вкусной еды, – сказала Хана и с тоской добавила: – Перепелки!
– Зато вам больше достанется дома, – ответила Каэдэ.
Она действительно радовалась, что уедет на некоторое время, поскольку часто проверяла запасы провизии и считала дни: выходило, что продовольствие закончится еще до наступления весны.
– Кто‑то же должен развлекать вашего Мицуру, – добавила Шизука. – Иначе он заскучает по дому.
– Пусть Аи развлекает, – возразила Хана. – Мицуру она нравится.
Каэдэ это тоже заметила. Сестра не проявляла ответной симпатии, но ведь она такая робкая, и в любом случае, ее чувства не имеют значения. В ближайшем будущем Аи будет помолвлена. В новом году ей исполнилось четырнадцать. Сонода Мицуру неплохой жених, особенно если дядя усыновит его, а Каэдэ не отдаст сестру дешево.
Через год все выстроятся в очередь, чтобы породниться с семьей Ширакава, подумала она.
Аи в ответ на замечание Ханы залилась легким румянцем.
– Будь осторожна, Каэдэ, – проговорила она, обняв сестру. – Не беспокойся о нас. Я присмотрю за домом.
– Мы недалеко уезжаем, – ответила Каэдэ. – Пришли за мной, если я понадоблюсь. Если получишь вести или вернется Кондо, сразу дай мне знать, – не удержалась она.
Они добрались до резиденции господина Фудзивары уже после обеда. День выдался пасмурный, задул северо‑восточный ветер, резко упала температура.
Гостей встретил Мамору, поприветствовал и отвел не в комнаты для гостей, где они останавливались в прошлый раз, а в другой павильон, не так богато украшенный, но, на взгляд Каэдэ, более уютный благодаря изысканной простоте и приглушенным краскам. Она осталась довольна, поскольку боялась встретить злого духа отца в той комнате, где открылась правда.
– Господин Фудзивара счел, что госпожа Ширакава захочет отдохнуть с дороги, – тихо произнес Мамору. – Он примет вас завтра, если не возражаете.
– Спасибо, – поблагодарила Каэдэ. – Передайте, пожалуйста, господину Фудзиваре, что я полностью в его распоряжении. Я поступлю так, как он пожелает.
Каэдэ сразу заметила некоторую напряженность. Мамору без колебаний назвал новое имя, взглянул мельком, словно пытался увидеть реакцию, и больше не смотрел на нее. Однако она знала, что равнодушие напускное. Каэдэ выпрямилась и встретила его взгляд с легким презрением. Пусть уж лучше рассматривает ее с головы до пят и учится изображать женщин на сцене. Все равно искусство Мамору останется не более чем подделкой. Какая разница, что он о ней думает. Каэдэ больше заботило мнение Фудзивары.
«Он должен проявить желание, – убеждала она себя, – но если он хоть бровью это покажет, я тотчас уеду навсегда и забуду о всякой помощи».
Она обрадовалась, что встреча отложена до завтра. В павильон зашел Ишида, проверил ее пульс и глаза. Сказал, что заварит особый чай, чтобы очистить кровь и укрепить желудок, и попросил прислать за ним Шизуку на следующий день.
Приготовили ванну, и Каэдэ бросило в жар не только от горячей воды, но и от зависти, что тут так много дерева для топки. Потом молчаливые служанки принесли в комнату ужин.
– Это традиционные зимние блюда для дам! – воскликнула Шизука, когда увидела деликатесы. Свежий лещ и кальмары, жареный угорь с зеленой судзой и хреном, маринованные огурцы и соленый корень лотоса, редкие черные грибы и листья салата – все выложено на лакированных подносах. – Такое едят в столице. Интересно, сколько еще женщин во всех Трех Странах едят сегодня на ужин столь изысканные яства!
– Здесь все изысканно, – ответила Каэдэ.
Как просто, подумала она, окружать себя роскошью, иметь хороший вкус, когда есть деньги!
Они поели и собрались ложиться спать, когда раздался стук в дверь.
– Служанки пришли готовить постель, – сказала Шизука и открыла дверь.
На пороге стоял Мамору, волосы его припорошил снег.
– Простите, – сказал он, – но пошел первый снег. Господин Фудзивара приглашает госпожу Ширакаву. Из павильона открывается самый чудесный вид.
– Это дом господина Фудзивары, – ответила Каэдэ. – Я его гостья. Мне доставит удовольствие все, что угодно ему.
Мамору вышел и что‑то шепнул служанкам. Скоро они вернулись с теплой стеганой одеждой красного цвета и помогли Каэдэ одеться. В сопровождении Шизуки она вышла на веранду. На подушки положили шкуры животных. С деревьев свисали фонари, освещая падающие снежинки. Земля уже побелела. Под двумя соснами лежал сад камней. Деревья окаймляли вид причудливыми узорами. Хлопья кружащего снега скрывали горы. Каэдэ молчала, зачарованная красотой пейзажа, его тихой чистотой.
Неслышно ступая, приблизился господин Фудзивара. Женщины опустились перед ним на колени.
– Госпожа Ширакава, – произнес он. – Я так вам благодарен. Прежде всего за то, что вы удостоили своим присутствием мое скромное жилище, и за то, что не отказали мне в прихоти насладиться вместе первым снегом.
– Поднимитесь, – добавил он. – Вам нужно укутаться, иначе простудитесь.
Вошли слуги, поставили жаровни, фляги с вином, чашки и меха. Мамору взял одну из меховых шкур и положил себе на плечи, затем покрыл другой шкурой Фудзивару, который сел рядом с Каэдэ. Она погладила мех с восторгом и в то же время с отвращением.
– Поставки с континента, – сказал Фудзивара после того, как они обменялись приветствиями. – Шкуры привозит Ишида, возвращаясь из поездок.
– Что это за животное?
– Разновидность медведя, полагаю.
Каэдэ никогда не видела медведя такой величины. Она попыталась представить земли, где он обитает – далекие, чужие страны. Там бродит могучий, яростный зверь, а люди все же убивают его и снимают шкуру. А вдруг его дух сохранился и не захочет делиться с ней теплом? Она задрожала.
– Доктор Ишида смел и умен, если не боится отправляться в столь опасные путешествия.
– Судя по всему, он страдает неутолимой жаждой знаний. Конечно, награда этому – выздоровление госпожи Ширакавы.
– Я обязана ему жизнью, – тихо произнесла она.
– Что делает его еще более ценным в моих глазах. Каэдэ заметила в словах Фудзивары иронию, но не презрение. Он тонко льстил.
– Как прекрасен первый снег, – отметила Каэдэ. – А в конце зимы мы будем с нетерпением ждать, когда он сойдет.
– Я люблю снег, – сказал Фудзивара. – Мне нравится его белизна, то, как он обволакивает весь мир. Под снегом все очищается.
Мамору налил вина и исчез в тени. Слуги ушли. На самом деле Каэдэ и Фудзивара не были одни, но создавалась иллюзия уединения, словно на свете никого не существует кроме них, горящих углей, тяжелых шкур и снега.
Некоторое время они молча наслаждались, потом Фудзивара велел слугам принести еще ламп.
– Я хочу видеть ваше лицо, – сказал он, наклоняясь вперед, и стал изучать Каэдэ тем же голодным взглядом, каким одаривал свои сокровища.
Каэдэ подняла глаза и посмотрела мимо него на снег, который стал валить сильней, кружил в свете фонарей, закрывая вид на горы, затуманивая внешний мир. Девушке показалось, что в голосе Фудзивары есть некое облегчение. Если бы болезнь обезобразила ее, он бы вежливо удалился из ее жизни. А если в имении Ширакава все начнут умирать от голода, от него не дождутся ни сострадания, ни помощи.
Как же он холоден, подумала Каэдэ, и почувствовала, как в ответ откликнулось собственное тело, но не подала виду, лишь продолжала смотреть мимо него. А снег падал и слепил глаза. Она останется холодной, как лед, как селадон (Селадон – вид китайской фарфоровой керамики.). Если он захочет овладеть ею, то заплатит самую высокую цену.
Фудзивара выпил вино, наполнил чашу и снова выпил до дна, не отводя от нее взгляда. Оба молчали. Наконец он неожиданно отметил:
– Конечно, вам придется выйти замуж.
– Я не намерена выходить замуж, – ответила Каэдэ и испугалась своей прямолинейности.
– Я предполагал, что вы скажете нечто подобное, поскольку вы всегда придерживаетесь необычных взглядов на мир. Однако с практической точки зрения вы должны вступить в брак. Выбора нет.
– У меня не лучшая репутация, – напомнила Каэдэ. – Слишком многие погибли, связавшись со мной. Я более не хочу быть причиной смертей.
Она заметила, как обострился интерес Фудзивары, как дрогнули уголки губ. И все же это было не вожделение. Похожее чувство Каэдэ уловила совсем недавно: жгучее любопытство, тщательно замаскированное желание познать все тайны.
Фудзивара подозвал Мамору и велел ему удалиться и забрать с собой слуг.
– Где женщина, что вас сопровождает? – спросил он Каэдэ. – Попросите ее подождать в доме. Я хочу поговорить наедине.
Каэдэ выполнила его просьбу, и он продолжил:
– Вам не холодно? Остерегайтесь простуды. Ишида сказал мне, что вы склонны к неожиданным всплескам температуры.
Конечно, Ишида докладывает ему все, подумала Каэдэ и ответила:
– Спасибо, мне пока тепло. Но пусть господин Фудзивара простит меня, если я не смогу остаться здесь надолго. Я быстро устаю.
– Мы не будем увлекаться, – уверил он. – Впереди достаточно времени, надеюсь, вся зима. Однако есть нечто особенное в этом вечере: снег, ваше присутствие… Память о нем останется с нами на всю жизнь.
Он хочет на мне жениться, вдруг поняла Каэдэ. Изумление сменилось неловкостью. Если он предложит выйти за него замуж, как тут отказать? Как он говорит, «с практической точки зрения» это вполне логично. Фудзивара окажет ей честь, какой она не заслуживает, он решит все ее проблемы: денег и еды. Весьма выгодный союз. Однако она знала, что он предпочитает мужчин, не любит ее и не желает. Каэдэ молилась, чтобы он молчал, потому что понятия не имела, как отказать. Она страшилась силы воли, с помощью которой он берет все, что захочет, и сомневалась, что у нее хватит смелости противостоять. Отказ будет немыслимым оскорблением для человека его сословия. К тому же Фудзивара привлекал ее не меньше, чем тревожил, и это давало ему власть над ней.
– Я никогда не видела медведя, – сказала она, пытаясь сменить тему, и натянула повыше тяжелую шкуру.
– Здесь в горах обитают небольшие медведи. Как‑то один забрел в наш сад после долгой зимы. Я поймал его и посадил в клетку, но он затосковал и умер. Совсем мелкий зверь. Как‑нибудь Ишида расскажет нам о своих путешествиях. Хотите послушать?
– С удовольствием. Это мой единственный знакомый, который бывал на континенте.
– Через море плыть опасно. Помимо штормов, можно наткнуться на пиратов.
В этот момент девушке показалась, что лучше уж встретить дюжину медведей или сотню пиратов, чем еще немного задержаться в обществе самоуверенного Фудзивары. Она не знала, что еще сказать, не могла пошевелиться.
– Мамору и Ишида говорили мне, какая о вас ходит молва. Якобы любой возжелавший вас обречен на смерть.
Каэдэ промолчала.
Мне нечего стыдиться, думала она. Я не сделала ничего плохого.
Она подняла глаза и посмотрела на него в упор спокойно и хладнокровно.
– Однако, по словам Ишиды, один из них миновал смерти.
У Каэдэ подпрыгнуло сердце, точно рыба, в чью живую плоть вонзился нож повара. Фудзивара заморгал и перевел взгляд на снег. Нервно дернулась щека.
Он интересуется тем, о чем спрашивать нельзя, подумала она. Я скажу, но он за это заплатит.
Заметив его слабость, Каэдэ ощутила в себе силы. К ней постепенно вернулось мужество.
– Кто это был? – прошептал он.
Ночь стояла безмолвная, лишь тихо опускался снег, шумели на ветру сосны, текла вода.
– Господин Отори Такео, – ответила она.
– Да, кто же, как не он, – отметил Фудзивара, и Каэдэ задумалась, насколько осведомлен собеседник. Он наклонился вперед, на лицо пал свет фонаря. – Расскажите о нем.
– Я многое могу вам поведать, – медленно произнесла она. – О том, как предали господина Шигеру, о его смерти, о мести господина Такео, о том, что произошло в ту ночь, когда погиб Йода и пала Инуяма. Что вы готовы дать мне взамен?
Он улыбнулся и спросил с видом заговорщика:
– А что желает госпожа Ширакава?
– Мне нужны деньги, чтобы нанять людей и вооружить их, а еще провизия для домашних.
Фудзивара чуть не рассмеялся:
– Большинство женщин вашего возраста попросили бы новый веер или платье. Вы снова и снова удивляете меня.
– Вас устраивает моя цена? – Каэдэ чувствовала, что нет смысла скрывать наглость.
– Да. За Йоду – деньги, за Шигеру – бушель риса. А за живого – полагаю, он до сих пор жив, – чем платить за информацию о Такео?
Его голос изменился, когда он произнес последнее имя, словно пробовал его на вкус языком. Каэдэ никак не могла понять, что Фудзиваре известно о Такео.
– Будьте моим учителем, – ответила она. – Мне так много нужно узнать. Обучите меня, как если бы я была юношей.
Он кивнул:
– Мне будет приятно продолжить дело вашего отца.
– Но наш уговор останется в секрете. Пусть все будет скрыто, как ваши сокровища в сундуках. Я открою тайны только вам. Никто не должен их узнать.
– Это делает их только ценней, только желанней.
– В тайны не посвящена ни одна душа, – прошептала Каэдэ. – Пожертвовав их вам, я никогда не заговорю о них вновь.
Поднялся легкий ветерок, на веранду посыпался снег, снежинки шипели, ударяясь о лампы и жаровни. Каэдэ почувствовала, как ее обволакивает холод, соединяясь с железным сердцем и твердым духом.
Хотелось убежать, но она не могла пошевелиться, пока холод ее не отпустит.
– Вы замерзли, – предположил Фудзивара и хлопнул в ладоши.
Из тени появились слуги и помогли Каэдэ подняться и раскутать тяжелый мех.
– Я с нетерпением буду ждать ваших рассказов – сказал он, пожелав спокойной ночи с необычайным радушием.
Каэдэ подумала, что заключила сделку с дьяволом. Она ни за что не позволит Фудзиваре запереть себя в роскошную клетку, спрятать, как сокровище, на которое смотрит только он сам.
В конце недели она собралась домой. Первый снег растаял и подмерз, дорога была скользкой, но проходимой. С карнизов дома свисали тающие на солнце сосульки. Фудзивара сдержал свое слово: сразу же послал продовольствие для семьи Ширакава и воинов. Он оказался строгим и требовательным учителем, дал задание на дом.
Дни проходили в занятиях, а вечера в рассказах. Женским чутьем Каэдэ понимала, что он хочет услышать, и выдавала подробности, которые случайно запомнила: запах цветов, пение птиц, изменение погоды, прикосновение руки, цвет одежды, лица в свете ламп. Истинные мотивы поступков и заговора, которые она знала словно подсознательно, а теперь начинала понимать до конца. Она поведала Фудзиваре все, отчетливо, неторопливо, не испытав ни стыда, ни горечи, ни сожаления.
Фудзивара не хотел отпускать Каэдэ домой, но она сослалась на то, что ее ждут сестры. Он хотел оставить ее навсегда. Каэдэ чувствовала это и молча сопротивлялась. Даже слуги стали относиться к ней особенно, будто она больше чем желанный гость. Они спрашивали ее разрешения, интересовались мнением. Каэдэ знала, что стоит ей приказать, и слуги выполнят любую просьбу.
Каэдэ ощутила невероятное облегчение, когда отправилась в путь, но боялась, что придется вернуться сюда снова. Дома она увидела еду, дрова и деньги, посланные Фудзиварой, и поняла, что он спас семью от голода.
Той ночью Каэдэ лежала и думала, что она в ловушке. Мне никуда от него не деться. Что же мне делать?
Она долго не могла заснуть, а на следующий день рано проснулась. Шизуки в комнате не было. Каэдэ позвала ее, но тут вошла Аямэ с чаем. Она налила чай в чашку:
– Шизука с Кондо. Он вернулся вчера поздно вечером.
– Позови ее ко мне, – сказала Каэдэ.
Она посмотрела на чай таким взглядом, будто не знала, что с ним делать. Отпив глоток, она поставила чашку на поднос, взяла снова. Руки заледенели, она покрепче обхватила чашку.
– Этот чай прислал господин Фудзивара, – сообщила Аямэ. – Целую коробку. Очень вкусный, правда?
– Сходи за Шизукой! – рассерженно крикнула Каэдэ. – Скажи, чтобы поднялась ко мне сейчас же!
Через несколько минут в комнату вошла Шизука и опустилась на колени перед Каэдэ. Лицо ее было крайне серьезным.
– Что случилось? – спросила Каэдэ. – Он мертв?
Чашка задрожала, чай пролился. Шизука взяла чашку и крепко сжала девушке руку.
– Ты не должна отчаиваться. Тебе нельзя болеть. Он жив. Однако он покинул Племя, и против него издали эдикт.
– Что это значит?
– Помнишь, что он сказал тебе в Тераяме? Такео пришлось присоединиться к Племени, иначе его не оставили бы в живых. То и значит.
– Почему? Почему? Я не понимаю.
– Таков обычай Племени. Послушание для них главное.
– Тогда зачем он ушел?
– Точно не известно. Произошла какая‑то ссора, разногласие. Его послали на задание, с которого он не вернулся. – Шизука замолчала. – Кондо считает, что Такео может находиться в Тераяме. Если так, то до весны он в безопасности.
Каэдэ высвободила руки и встала:
– Я должна поехать в Тераяму.
– Невозможно, – сказала Шизука. – Храм уже занесен снегом.
– Я должна увидеть его! – воскликнула Каэдэ, глаза вспыхнули на бледном лице. – Если он ушел из Племени, значит, снова станет Отори. Если он Отори, то мы можем пожениться!
– Госпожа! – Шизука тоже встала. – Что за безумие? Вы не можете вот так просто гоняться за ним! Даже если бы дороги были проходимы, это невероятно! Если вам хочется замуж, то куда лучше пойти к Фудзиваре. Он только о том и мечтает. Каэдэ пыталась не терять контроль над собой: – Меня ничто не остановит. Я поеду в Тераяму. В самом деле, мне следует отправиться туда… в паломничество… поблагодарить Просветленного за спасение моей жизни. Я обещала Араи приехать в Инуяму, как только сойдут снега. По пути заеду в храм. Даже если господин Фудзивара желает жениться на мне, я не могу ничего предпринимать, не посоветовавшись с Араи. О, Шизука, когда же наступит весна?

9

Зимние дни тянулись медленно. Каждый месяц Каэдэ ездила в резиденцию господина Фудзивары, оставалась на неделю и рассказывала историю своей жизни долгими вечерами, когда падал снег или луна холодными лучами освещала замерзший сад. Он задавал много вопросов и заставлял ее повторять разные части повествования.
– Хоть драму пиши, – не раз говорил он. – Может, мне попробовать руку в сочинительстве?
– Вы не сможете никому показать плоды вашего творчества, – отвечала она.
– Нет, наслаждение заключается в самом процессе. Я позволю взглянуть только вам. Мы могли бы поставить пьесу, а затем убить всех актеров.
Он часто вполне серьезно высказывал подобные замечания и тем самым все больше тревожил Каэдэ, однако она хранила страхи при себе. С каждым рассказом лицо Каэдэ все больше напоминало маску, движения утрачивали естественность, словно она изображала свою жизнь на сцене, которую Фудзивара воздвиг с тем же усердием, что и совершенный театр, где играл Мамору и другие юноши.
Днями он обучал ее, пользовался при этом языком мужчин и заставлял ее отвечать на нем же. Его забавляло, когда она надевала одежду Мамору и завязывала волосы сзади. Каэдэ сильно уставала, выполняя несвойственную ей роль. Зато она училась.
Фудзивара сдержал все обещания: поставлял еду и отдавал Шизуке деньги после каждого визита. Каэдэ пересчитывала их с тем же рвением, с каким училась. Она видела в них залог своего будущего, который обещал ей свободу и власть.
Ранней весной стояли сильные холода, заморозившие почки слив на ветвях. Дни становились длинней, а вместе с ними росло и нетерпение Каэдэ. Непогода, свежий снег чуть не свели ее с ума. Ее разум неистовствовал, словно птица в клетке, однако она ни с кем не смела поделиться своими тревогами, даже с Шизукой.
Солнечными днями Каэдэ ходила на конюшню и наблюдала за Раку, когда Амано выводил лошадей свободно бегать по равнинам. Раку, казалось, часто смотрел на северо‑восток, чуя резкий ветер.
– Скоро, – пообещала она. – Очень скоро мы отправимся в путь.
Наконец полная луна третьего месяца стала убывать, и с юга подул теплый ветер. Каэдэ проснулась под звуки капели, вода струилась с карнизов, текла по саду, сбегала к водопадам. Через три дня снег сошел. Земля лежала голой и мокрой, ожидая, когда ее вновь наполнят звуки и запахи.
– Мне нужно уехать на некоторое время, – сказала она Фудзиваре во время последнего визита. – Меня вызвал в Инуяму господин Араи.
– Вы спросите позволения выйти замуж?
– Этот вопрос нужно обсудить с ним до того, как я буду принимать какие‑либо решения, – пробормотала она.
– Тогда я вас отпускаю.
Уголки губ Фудзивары слегка дрогнули, но улыбка не тронула глаз.
Уже месяц она собиралась в дорогу на деньги Фудзивары, ждала оттепели. Холодным ясным утром она отправилась в путь. Солнце появлялось и скрывалось за несущимися по небу облаками. Хана умоляла взять ее с собой, и поначалу Каэдэ не возражала. Однако вдруг испугалась, что Араи может взять сестру заложницей, и ее придется оставить в Инуяме. Пока что сестре будет безопасней дома. Каэдэ даже себе боялась признаться, что если найдет Такео в Тераяме, то не поедет дальше в столицу. Аи сама не хотела ехать, а заложник Мицуру должен был оставаться с Шойи и гарантировать ее безопасность.
Каэдэ взяла с собой Кондо, Амано и еще шестерых мужчин. Она хотела передвигаться быстро, ни на секунду не забывая, как коротка может оказаться жизнь и насколько ценен каждый час. Она надела мужскую одежду и оседлала Раку. Конь хорошо перенес зиму, почти не потеряв в весе, и проявлял не меньше пыла, чем хозяйка. Он уже сменил зимнюю шерстку на грубый серый волос.
Шизука решила сопровождать Каэдэ, по крайней мере, до Тераямы, а потом, когда девушка отправится в столицу, Шизука поедет домой навестить сыновей, которые живут в горах за Ямагатой вместе с бабушкой с дедом. Служанка Майами, разумная и практичная женщина, взяла на себя обязательство следить за едой и жильем в гостиницах по дороге, требовала, чтобы блюда подавали горячими, оспаривала цену, усмиряла владельцев и добивалась своего.
– Мне не придется волноваться о том, кто о тебе позаботится, когда я уеду, – сказала Шизука на третью ночь, выслушав, как Майами отчитала хозяина гостиницы за постель из плохой ткани с блохами. – Подозреваю, язык Майами поднимет и мертвого из могилы.
– Я буду скучать по тебе. Ты – моя смелость. Не знаю, не оробею ли я без тебя. Кто же будет указывать мне на истину, скрываемую ложью и притворством?
– Думаю, ты сама во всем разберешься, – ответила Шизука. – К тому же рядом с тобой Кондо. Без меня будет больше шансов завоевать расположение Араи.
– Что мне от него ждать?
– Он всегда был на твоей стороне и продолжит защищать тебя. Он великодушный и преданный человек, за исключением тех случаев, когда решит, что им пренебрегли или его обманули.
– Мне показалось, что Араи вспыльчив, – отметила Каэдэ.
– Да, и это толкает его на необдуманные поступки. Он горяч во всех смыслах этого слова, страстен и упрям.
– Ты сильно его любила? – спросила Каэдэ.
– Я была еще ребенком. Он стал моим первым любовником. Я испытывала глубочайшее чувство, и он по‑своему любил меня. Мы прожили вместе четырнадцать лет.
– Я уговорю Араи простить тебя, – пообещала Каэдэ.
– Не знаю, чего я боюсь больше: его прощения или гнева, – призналась Шизука, вспомнив доктора Ишиду и неспешный приятный роман, который завязался между ними зимой.
– Тогда мне, наверное, не стоит вообще упоминать твоего имени.
– Действительно лучше ничего не говорить, – согласилась Шизука. – В любом случае, его будет интересовать только твой брак во имя выгодного союза.
– Я не выйду замуж, пока не получу Маруяму, – заявила Каэдэ. – Пусть сначала поможет мне в этой борьбе.
Но прежде всего я должна увидеть Такео, подумала она. Если его нет в Тераяме, я забуду его навсегда. Это будет знаком, что мы не предназначены друг для друга. О, милосердные Небеса, путь он будет там!
Дорога углублялась в горную цепь, куда еще не дошла оттепель. Не растаявшие сугробы местами преграждали путь, часто под ногами хрустел лед. Копыта коней были обмотаны соломой, тем не менее путники двигались медленно, и нетерпение Каэдэ росло.
Наконец однажды вечером путники прибыли в гостиницу у подножия священной горы, где Каэдэ останавливалась, когда приезжала в храм с госпожой Маруямой. Здесь они собирались переночевать перед последним восхождением.

Каэдэ плохо спала, снились люди из прошлого путешествия, чьи имена вошли в списки мертвых. Она вспомнила день, когда они только отправились в путь: все казались беспечными, а на самом деле замышляли убийство Йоды и гражданскую войну. Тогда Каэдэ ничего не знала, думала только о своей тайной любви. Боже, какой наивной и простодушной она была! Теперь все изменилось, неизменной осталась лишь ее любовь.
За ставнями светало, пели птицы. В комнате было невыносимо душно. Рядом посапывала Майами. Каэдэ тихо встала, надела стеганые одежды и открыла окно во двор. За стеной кони били копытами о землю. Один из них призывно заржал.
Мужчины уже на ногах, подумала Каэдэ и услышала шаги у ворот.
Она снова спряталась за ставни.
В утреннем солнце все выглядело расплывчатым и туманным.
Это он, догадалась она. Нет, не может быть.
Из дымки ей навстречу шагнул Такео.
Каэдэ вышла на веранду. Он узнал ее и изменился в лице.
Все хорошо. Он жив, он любит меня, подумала она. Такео молча подошел к веранде и пал перед Каэдэ на колени. Она тоже опустилась и прошептала:
– Поднимись.
Они посмотрели друг на друга: Каэдэ пожирала его взглядом, Такео взирал искоса, не встречаясь с ней глазами. Он первым преодолел неловкость:
– Я увидел Раку и понял, что ты где‑то неподалеку, но не мог в это поверить.
– Я узнала, что ты в Тераяме, в опасности, но живой.
– Опасностей я не боюсь. Моя основная забота – ты. Сможешь ли ты простить меня?
– Я не могу не простить тебя, – произнесла она – Если ты пообещаешь никогда больше не оставлять меня.
– Мне сказали, что ты должна выйти замуж. Я боялся этого всю зиму.
– Есть человек, который сделал мне предложение, господин Фудзивара. Однако мы еще не поженились, даже не обручились.
– Тогда нам надо соединиться немедленно. Ты приехала в храм?
– Именно в храм, а потом намеревалась продолжить путь до Инуямы.
Каэдэ изучала его лицо. Он казался старше: резко очерченные скулы, решительный рот. Волосы короче подстрижены, не завязаны сзади, как у воина, а падают на лоб густыми блестящими прядями.
– Я пришлю людей, они проводят тебя вверх по горе. Сегодня вечером я зайду в комнаты для женщин. Нам надо поговорить. Не смотри мне в глаза, – добавил он. – Я не хочу, чтобы ты заснула.
– А я не против, – ответила она. – Сон редко посещает меня. Усыпи меня до вечера, чтобы время пробежало незаметно. В прошлый раз ко мне пришла Белая Богиня. Она велела мне набраться терпения и ждать тебя. Я приехала сюда поблагодарить ее за спасение моей жизни.
– Мне сказали, что ты была при смерти, – начал Такео и замолчал. Через несколько секунд он с трудом продолжил: – Муто Шизука с тобой?
– Да.
– И у тебя есть вассал из Племени, Кондо Кичи?
Она кивнула.
– Отошли их обратно. Остальные пусть пока остаются. Согласится кто‑нибудь из женщин сопровождать тебя?
– Да, но Шизука не причинит тебе вреда, – сказала Каэдэ и вдруг засомневалась: Откуда мне знать? Могу ли я доверять Шизуке? Или Кондо? Мне известна его безжалостность.
– Племя приговорило меня к смерти. Поэтому любой из них опасен для меня.
– А здесь ты не рискуешь?
Такео улыбнулся:
– Меня трудно застать врасплох. Я люблю бродить ночами. Хочу изучить местность на случай, если Отори подготовят засаду у границы. Я возвращался в храм, когда увидел Раку. Он узнал меня. Слышала, как он заржал?
– Он тоже ждал тебя, – сказала Каэдэ и почувствовала, как сжалось ее сердце. – Неужели все хотят твоей смерти?
– У них ничего не получится. Пока. Объясню сегодня вечером.
Каэдэ вдруг захотелось прижаться к нему, прильнуть всем телом. В то же мгновение Такео словно догадался и крепко обнял ее. Она почувствовала биение сердца, прикосновение губ к шее. Затем он прошептал:
– Кто‑то проснулся. Я должен идти.
Каэдэ ничего не слышала. Такео нежно отстранился:
– До вечера, – сказал он.
Она посмотрела на Такео, ища его взгляда и надеясь погрузиться в сон, но он исчез. Каэдэ вскрикнула от страха. Такео нигде не было, ни во дворе, ни за воротами. На ветру пронзительно задребезжали колокольчики, будто кто‑то задел их. У Каэдэ душа ушла в пятки. Неужели к ней приходил призрак Такео? Или ей все приснилось?
– Зачем вы вышли из комнаты, госпожа? – прозвучал озабоченный голос Майами. – Вы простудитесь.
Каэдэ укуталась в одежду. Она в самом деле дрожала.
– Я не могла заснуть, – медленно проговорила она. – Мне снился сон…
– Зайдите внутрь. Я пошлю за чаем.
Майами надела сандалии и поспешила через двор.
У карнизов крыши порхали ласточки. Каэдэ почуяла дым, когда развели огонь. Во дворе кормили лошадей. Снова подал голос Раку. Ветер дул резкий, но в воздухе пахло цветением. Сердце девушки наполнилось надеждой. Это не сон. Такео здесь. Через несколько часов они будут вместе. В комнату возвращаться не хотелось. Каэдэ, словно прикованная, стояла на пороге, вспоминая его взгляд, прикосновение, запах.
Майами принесла поднос с чаем и чашками. Она снова отругала Каэдэ и отвела ее внутрь.
Шизука уже одевалась. Она едва взглянула на Каэдэ и воскликнула:
– Ты видела Такео?
Каэдэ не сразу ответила. Она взяла у Майами чашку чая и медленно отпила. Она понимала, что должна следить за своими словами: Шизука из Племени, которое приговорило Такео к смерти. Каэдэ уверила его, что Шизука не опасна, но так ли это? Однако девушка не могла контролировать выражение лица, не могла сдерживать улыбку – словно раскололась и упала маска.
– Я направляюсь в храм, – сказала она. – Пора собираться. Со мной поедет Майами. Шизука, ты можешь поехать к сыновьям. Возьми с собой Кондо.
– Я думала, Кондо отправится с тобой в Инуяму.
– Я изменила решение. Он поедет с тобой. Отправляйтесь прямо сейчас.
– Так приказал Такео, да? – спросила Шизука. – Можешь не притворяться. Я знаю, ты его видела.
– Я сказала, что ты не навредишь ему. Ведь это так?
– Лучше не спрашивай, – резко ответила Шизука. – Не все зависит от меня. Как долго ты собираешься пробыть в храме? Не забывай, Араи ждет тебя в Инуяме.
– Не знаю. Все зависит от Такео. – Каэдэ не удержалась: – Он сказал, что мы должны пожениться.
– Ты не можешь принимать такие решения, пока не встретишься с Араи, – взволнованно возразила Шизука. – Если выйдешь замуж без его одобрения, то нанесешь ему огромное оскорбление. Тебе не нужен такой враг. Араи – твой лучший союзник. А как же господин Фудзивара? Ты, считай, обручена с ним. Его ты тоже проигнорируешь?
– Я не могу выйти за Фудзивару, – крикнула Каэдэ – Ему лучше всех известно, что я люблю Такео. Всем остальным я приношу смерть, а для Такео я дороже жизни, и он для меня.
– Мир устроен не так, – не унималась Шизука. – Вспомни, что сказала тебе госпожа Маруяма, с какой легкостью вождь, военачальник или воин готов раздавить женщину, если она оспаривает его власть над собой. Фудзивара хочет на тебе жениться. Не сомневаюсь, он уже советовался с Араи, и тот дал согласие. Кроме того, против Такео настроено все Племя, ему не выжить. Не смотри на меня так, мне очень больно огорчать тебя. Я говорю это только потому, что люблю тебя. Могу поклясться, что никогда не причиню вреда Такео, но это ничего не изменит – сотни других пойдут против него. Рано или поздно кто‑нибудь добьется своего. Невозможно скрыться от Племени. Ты должна понять, такова его участь. Что ты будешь делать после его смерти, если поссоришься со всеми, кто сейчас на твоей стороне? Забудь о Маруяме, ты потеряешь даже Ширакаву. Погубишь сестер вместе с собой. Араи – твой хозяин, твой покровитель. Ты должна явиться в Инуяму и принять его решение по поводу замужества. В противном случае ты приведешь Араи в ярость. Поверь мне. Я хорошо его знаю.
– Разве Араи способен остановить приход весны? – спросила Каэдэ. – Он может приказать снегу не таять?
– Мужчины убеждены, что все в их власти. Женщины должны потакать этой вере, а не противостоять. Только так они добьются своего.
– С господином Араи будет по‑другому, – тихо произнесла Каэдэ. – Собирайся в путь. Вы с Кондо должны отправиться в течение часа.
Она отвернулась. Сердце бешено стучало, возбуждение и тревога переполняли грудь, подступали к горлу. Каэдэ не могла думать ни о ком другом, кроме Такео. От воображаемой близости снова поднялась температура.
– Ты с ума сошла, – сказала Шизука. – Где твой здравый смысл? Ты навлечешь несчастье на себя и свою семью.
Словно в подтверждение слов Шизуки поднялся шум, заскрипел дом, задрожали ширмы, зазвенели колокольчики. Земля тряслась под ногами.

10

Как только наступила оттепель и начал таять снег, распространилась весть, что я в Тераяме и собираюсь оспорить наследство у господ Отори. Как журчащий ручей, сначала капля по капле, а затем потоком хлынули воины в горный храм. Некоторые были никудышными бойцами, другие – ратники из клана Отори, признавшие законность моих претензий как наследника Шигеру. Наша история уже превратилась в легенду, а я стал героем не только для молодого поколения сословия воинов, но и для фермеров и селян домена Отори, которые за последнюю зиму впали в отчаяние из‑за поднятого налога и жестких законов, введенных Шойки и Масахиро – дядями Шигеру.
Воздух наполнился звуками весны. Ивы надели свой золотисто‑зеленый наряд. Ласточки стремглав проносились над затопленными полями и вили гнезда под карнизами храма. С каждой ночью становилось громче кваканье: голосистый призыв дождевой лягушки, щелкающий ритм древесной лягушки и сладостное звяканье крошечной лягушки‑колокольчика. Вдоль плотин раскинулись цветы, горький кресс, лютики и ярко‑розовые вики. Цапли, ибисы и журавли возвращались на реки и в пруды.
Настоятель Мацуда Шинген предоставил в мое распоряжение все богатство храма, и с его помощью я принимал новых людей, вооружал их и подбирал доспехи. Из Ямагаты прибывали кузнецы и оружейные мастера. Они открывали мастерские у подножия святой горы. Каждый день появлялись торговцы лошадьми, надеясь выгодно продать товар, и это им удавалось, потому что мне требовалось много коней. Неважно, сколько у меня воинов и как хорошо они вооружены, моя основная стратегия – скорость и неожиданность. У меня не было ни времени, ни средств обучить огромную, как у Араи, пехоту. Приходилось полагаться на малую, но быструю группу всадников.
Среди первых прибыли братья Миеси – Кахеи и Гемба, с которым я тренировался в Хаги. Дни, когда мы дрались на деревянных мечах, казались невероятно далекими. Для меня было очень важным их появление. Они пали на колени и попросили позволения служить мне. Это значило, что лучшие из Отори не забыли Шигеру. Братья Миеси привели с собой тридцать воинов и принесли новости из Хаги.
– Шойки и Масахиро знают о твоих намерениях, – сказал Кахеи. Он был на несколько лет старше меня и имел некоторый опыт ведения войны, побывал на Егахаре в четырнадцать лет. – Но они не воспринимают происходящее достаточно серьезно. Думают, что одной быстрой схватки будет достаточно, чтобы разделаться с тобой. – Он улыбнулся. – Не хочу тебя обидеть, однако у них сложилось впечатление, что ты слабохарактерный человек.
– Они меня только таким и видели, – ответил я и вспомнил вассала Йоды Абэ, который тоже так считал, но получил урок от Ято. – В некотором смысле они правы. Я молод и знаю о войне только в теории, не на практике. Однако на моей стороне правда, я выполняю волю Шигеру.
– Люди говорят, что тебя благословили Небеса, – сказал Гемба. – Якобы ты наделен неземными силами.
– Это всем ясно! – вмешался Кахеи. – Помнишь схватку с Ешитоми? Однако он счел, что эти силы даны Адом, а не Небесами.
Я дрался с сыном Масахиро на деревянных мечах. Он был опытней меня, но я использовал другие умения, которые он называл жульничеством. Чудом я спасся тогда от смерти.
– Они захватили мой дом и земли? – спросил я. – Слышал, что это входило в их планы.
– Пока нет. Лишь потому, что наш старый учитель, Ихиро, отказался передать владения. Он ясно дал понять, что без борьбы не сдастся. Отори не хотят вступать в конфликт с ним и оставшимися людьми Шигеру, то есть твоими людьми.
Как хорошо, что Ихиро жив. Я надеялся, что он скоро прибудет в храм под мою защиту. С начала оттепели я ждал его каждый день.
– А еще они не уверены в поддержке горожан, – добавил Гемба. – Боятся их разгневать. Вдруг поднимется восстание?
– Эти люди всегда предпочитали тайные заговоры, – отметил я.
– У Отори это называется деловыми переговорами, – сухо сказал Кахеи. – С тобой пытались договориться?
– Ко мне никто не обращался. Впрочем, обсуждать тут нечего. Отори виновны в смерти Шигеру. Они пытались убить его в собственном доме, а когда не смогли, сдали Йоде. Нам не о чем договариваться. Я не соглашусь, даже если мне предложат мир.
– Тогда какова стратегия нападения? – прищурившись, спросил Кахеи.
– Я не могу напасть на Отори в Хаги. Для этого нужны более крупные силы. Полагаю, мне следует обратиться к Араи… однако я не стану ничего предпринимать, пока не прибудет Ихиро. Он обещал приехать, как только расчистится дорога.
– Отправь нас в Инуяму, – предложил Кахеи. – Сестра нашей матери замужем за одним из вассалов Араи. Мы узнаем, изменилось ли за зиму его отношение к тебе.
– Когда подойдет время, я так и сделаю, – пообещал я, обрадовавшись возможности разговаривать с Араи через посредников.
Я никому не сказал о своем решении сначала найти Каэдэ, где бы она ни находилась, и жениться на ней, затем взять земли Ширакавы и Маруямы, если она захочет видеть меня, если еще не вышла замуж…

С каждым весенним днем росло мое беспокойство. Погода резко менялась: временами ярко светило солнце, а уже на следующий день дули леденящие ветра. Зацветали сливовые деревья под градом. Даже когда стали набухать почки на вишнях, было по‑прежнему холодно. Однако повсюду ощущалась весна, особенно в моем сердце. Благодаря дисциплинированной жизни последней зимы я пребывал в наилучшей форме, физической и душевной. Уверенность в себе придавала поддержка Мацуды, его искренняя любовь, осознание того, что во мне течет кровь Отори. Меня меньше терзало раздвоение личности, почти не тревожили разные обязательства. Я ничем внешне не показывал, насколько мне неспокойно, учился скрывать чувства от мира.
Однако ночами мысли возвращались к Каэдэ, а с ними приходило и вожделение. Я тосковал по ней, боялся, что она вышла замуж и теперь потеряна для меня навсегда. Когда не мог заснуть, я тихо ускользал из комнаты и покидал пределы храма, исследовал прилегающие территории, иногда доходил даже до Ямагаты. Бесконечные часы медитации, учения и тренировки довели мои способности до совершенства. Я не боялся, что меня кто‑нибудь найдет.
Мы виделись с Макото каждый день на занятиях, но по молчаливому согласию не касались друг друга. Наша дружба перешла в иную плоскость, и должна сохраниться до конца жизни. Я не общался с женщинами. Их не пускали в храм, страх быть убитым удерживал меня от борделей, и я не хотел зачать еще одного ребенка. Я часто думал о Юки. Как‑то безлунной ночью, в конце второго месяца, я проходил мимо дома ее родителей. Цветки сливы в темноте отдавали белизной, свет в доме не горел, а у ворот стоял только один охранник. Я слышал, что люди Араи осенью перевернули дом вверх дном. Теперь он казался покинутым. Выветрился даже запах брожения соевых бобов.
Я подумал о нашем ребенке. Наверняка родится мальчик. Племя воспитает сына в ненависти ко мне, и ему придется выполнить пророчество слепой прорицательницы. Знание будущего еще не означает, что ты сможешь его изменить. Такова горькая правда человеческой жизни.
Интересно, где сейчас Юки? Вероятно, в одной из отдаленных тайных деревушек к северу от Мацуэ. Порой я вспоминал ее отца, Кенжи. Он, скорей всего, где‑то ближе, в одном из сел семьи Муто, в горах. Мне стали известны все тайные места Племени благодаря записям Шигеру. Я всю зиму учил их наизусть. Я пока еще не знал, как распорядиться этими сведениями: использовать их, чтобы получить прощение Араи и восстановить нашу дружбу, или самому искоренить секретную организацию, которая приговорила меня к смерти.
Когда‑то очень давно Кенжи дал клятву защищать меня. И что же? Для его лживой натуры обещание – пустяк. Я не мог простить ему участие в заговоре против Шигеру. Однако я не мог и забыть, что Кенжи пошел со мной в замок той ночью, когда свершилась месть. Если бы мне понадобился помощник, я бы выбрал его. К сожалению, времена изменились. Кенжи никогда не решится пойти против Племени. Если мы когда‑нибудь встретимся, то станем непримиримыми врагами.
Как‑то на рассвете я возвращался в храм и услышал хриплое сопение волка. Он учуял меня, но не видел. Я подошел достаточно близко, чтобы разглядеть яркую рыжеватую шерсть за ушами и ощутить его дыхание. Волк зарычал от страха, попятился назад, повернулся и скрылся в подлеске. Я слышал, как он остановился и снова принюхался – обоняние зверя было столь же острым, как мой слух. Интересно, каково жить уединенной волчьей жизнью? В Племени меня звали Псом, но мне больше нравилось представлять себя волком, у которого нет хозяина.
Однажды утром я увидел моего коня Раку. Заканчивался третий месяц, почти зацвела вишня. Светало, я поднимался по крутой тропе, от солнечных лучей розовели вершины гор, покрытые снегом. Во дворе гостиницы стояли незнакомые лошади. Вроде бы все спали, только в одном из окон открылись ставни. Мой взгляд переметнулся в ту сторону, и в этот миг я узнал своего серого коня с черной гривой. Он повернул голову, заметил меня и призывно заржал.
Я подарил коня Каэдэ. После падения Инуямы больше у меня ничего не оставалось. Неужели Каэдэ продала его? Или Раку привез ее сюда, ко мне?
Конюшню и здание гостиницы разделял небольшой двор с соснами и каменными фонарями. Я ступил на него, чувствуя, что кто‑то проснулся. Я подошел к веранде в отчаянной надежде увидеть Каэдэ, почти уверенный, что она рядом.
Она стала еще прекрасней, чем раньше. Болезнь сделала ее стройной и хрупкой, но в то же время подчеркнула изящность стана, тонкие запястья и изгиб шеи. Биение сердца заглушило все звуки вокруг. Понимая, что у нас всего несколько минут, пока не проснулась вся гостиница, я вошел внутрь и пал перед ней на колени.
Скоро я услышал, что в комнате проснулись женщины, стал невидимым и ускользнул. Каэдэ вскрикнула от страха – я ведь никогда не говорил ей о своих талантах. Нам так много надо сказать друг другу: будет ли у нас когда‑нибудь достаточно на то времени? От ветра зазвенели колокольчики, когда я пронесся мимо. Мой конь искал меня, но не видел. Поднимаясь быстрыми шагами в гору, я переполнялся радостью, словно выпил волшебное снадобье. Каэдэ здесь. Она не замужем. Она будет моей.
Затем я, как обычно, пошел к могиле Шигеру. В ранний час там никого не было, густые кедры едва пропускали свет. Солнце касалось лишь их верхушек. На противоположной стороне долины туман стлался по склонам, поэтому казалось, что горные вершины парят на поверхности облаков.
Водопад напоминал о себе беспрестанным шумом, которому вторило журчание воды, текущей по стокам и трубам в пруды и баки в саду. Я слышал, как молятся монахи, читают сутры, как неожиданно зазвенел колокол. Я радовался, что Шигеру покоится в столь умиротворенном месте. Я попросил, чтобы он передал мне свои силы и мудрость. Он, несомненно, знал, что я собираюсь выполнить его предсмертные просьбы. И прежде всего жениться на Каэдэ Ширакаве.
Земля задрожала под ногами. Это вселило в меня уверенность, что я поступаю правильно и что надо спешить. Мы должны пожениться немедленно.
Вода зажурчала как‑то иначе, и я обернулся. В большом пруду, у самой поверхности проплывал косяк карпов, напоминая мерцающий красно‑золотистый ковер. Макото с безмятежным выражением лица бросал корм рыбам.
Красный и золотой мелькали перед глазами, цвета удачи, цвета свадьбы.
Он увидел, что я смотрю на него, и спросил:
– Где ты пропадал? Ты пропустил завтрак.
– Поем позже. – Я встал на ноги и подошел к нему ближе, не в силах скрыть возбуждения. – Приехала госпожа Ширакава. Не мог бы ты сходить за ней и привести в женские комнаты для гостей?
Макото выбросил в воду последние зерна проса.
– Я поручу это Кахеи. Не хочу появляться на глаза, напоминать о боли, что причинил ей.
– Наверное, ты прав. Да, передай Кахеи, пусть доставит ее сюда до полудня.
– Что здесь делает Каэдэ? – спросил Макото, покосившись на меня.
– Она совершает паломничество в храм, чтобы воздать благодарность за свое выздоровление. Но раз уж она здесь, я намерен на ней жениться.
– Вот так, взять и жениться? – безрадостно рассмеялся Макото.
– Почему нет?
– Я мало понимаю в браках, но, по‑моему, когда соединяются знатные семьи, такие, как Ширакава или Отори, нужно получить согласие, свое слово должны сказать предводители кланов.
– Я сам предводитель моего клана и возражений не имею, – отмахнулся я.
– Твой случай особый. А кому повинуется госпожа Ширакава? Семья может иметь другие планы.
– У нее нет семьи.
Я начинал кипеть.
– Не глупи, Такео. У любого человека есть семья, особенно у незамужних наследниц крупных поместий.
– У меня есть все права и даже нравственная обязанность на ней жениться, поскольку она была обручена с моим приемным отцом. Шигеру ясно изъявил свою волю, и я должен повиноваться.
– Не сердись, – сдался Макото после паузы. – Я уважаю твои чувства. Я говорю всего лишь то, что скажет тебе любой.
– Каэдэ тоже меня любит!
– Любовь не имеет никакого отношения к браку. Он покачал головой, глядя на меня так, будто я несмышленый ребенок.
– Меня ничто не остановит! Каэдэ здесь. На сей раз я ее не упущу. Она выйдет замуж на этой неделе.
В храме зазвенели колокола. Проходивший по саду старый монах сердито посмотрел на нас. Макото говорил вполголоса, а я едва ли не кричал.
– Мне пора на медитацию, – сказал он. – Присоединяйся и подумай о том, что собрался делать.
– Я уже решил. Обойдетесь без меня! Я сам договорюсь с Кахеи и побеседую с настоятелем.
Обычно я приходил к настоятелю намного раньше для двухчасовой тренировки на мечах. Я поспешил найти братьев Миеси и нагнал их на спуске с горы, по пути к оружейнику.
– Госпожа Ширакава? – переспросил меня Кахеи. – Насколько безопасно к ней приближаться?
– Что? – не понял я.
– Не обижайся, Такео, но всем известно, что она приносит мужчинам смерть.
– Только если они ее возжелают, – возразил Гемба, взглянул на меня и добавил: – Так люди говорят!
– А еще ходит молва, что любой мужчина, взглянувший на нее, обречен. – Кахеи совсем помрачнел. – Ты посылаешь нас на верную смерть.
Мне уже не раз приходилось выслушивать подобный вздор, однако слова братьев еще больше убедили меня в необходимости нашего брака. Каэдэ как‑то сказала, что чувствует себя в безопасности только рядом со мной, и я понимал, что она имела в виду. Мне бояться нечего. Все остальные, кто захотел ее, погибли, а я соединился с ней душой и телом и остался жив.
Не объяснишь же такое братьям Миеси.
– Приведите ее в комнаты для гостей как можно скорей, – резко сказал я. – Убедитесь, что все мужчины остались в гостинице, а Кондо Кичи и Муто Шизука уехали подальше. Каэдэ возьмет с собой только служанку. Проявите к ним крайнее уважение. Передайте, что я зайду около часа Обезьяны.
– Такео по истине бесстрашен, – пробормотал Гемба.
– Госпожа Ширакава скоро станет моей женой. Оба вздрогнули. Братья поняли, что я не шучу, и не стали возражать. Вежливо поклонившись, они молча пошли в сторожку и взяли на помощь пять‑шесть мужчин. Как только братья вышли за ворота, они отпустили пару шуток на мой счет – о самке богомола, которая пожирает самца, – не подозревая, что я все слышу. Нагнать бы их и дать урок, но я уже и так опаздывал к настоятелю.
Их смех удалялся вниз по склону, а я поспешил в зал, где проводились занятия. Мацуда был уже там, в одежде священника. Я не успел переодеться после ночной прогулки и предстал перед ним в черном облачении Племени: штаны по колено, короткая куртка и прочные ботинки, удобные для фехтования на мечах, перепрыгивания через стены и бега по крыше.
Мацуде ничуть не мешали длинные одеяния и широкие рукава. После тренировок я обычно обливался потом и еле дышал, а он оставался спокойным и безмятежным, как если бы провел пару часов за молитвой.
Я опустился на колени и извинился за опоздание. Настоятель внимательно посмотрел на меня и молча кивнул головой в сторону деревянной палки.
Я занимался с этим оружием каждый день, и у меня значительно окрепли мышцы запястий и рук, почти прошла травма, которую Акио нанес мне в Инуяме. Палка была темного цвета, почти черная, длинней, чем Ято, и намного тяжелей. Поначалу деревяшка вела себя как упрямый осел, но постепенно я научился управлять ею, а со временем стал орудовать с той же ловкостью, как палочками для еды.
Такая точность была важна, потому что одно неверное движение могло обернуться проломленным черепом или раздробленной ключицей. У нас не так много людей, чтобы убивать или ранить их во время тренировок.
Когда я поднял палку и занял исходное положение, нахлынула волна усталости. Я почти не спал нынешней ночью и не ел с вечера. Силы вернулись, когда я вспомнил о Каэдэ, мысленно увидел ее на веранде. Я понял, как она нужна мне.
Обычно я проигрывал бой Мацуде. Однако сегодня во мне произошла небывалая перемена, словно разрозненные части уроков сплелись в одно целое, жесткий, непримиримый дух вырвался из глубины моей сущности и наполнил руки. Я вдруг осознал, что на сорок лет моложе Мацуды, оценил его возраст и уязвимость, понял, что он в моей власти.
Я прекратил атаку и выронил палку. В этот миг его оружие отыскало незащищенное место и опустилось мне на шею. От удара закружилась голова. К счастью, Мацуда нападал вполсилы.
Его неизменно безмятежные глаза теперь горели искренней злостью.
– Это послужит тебе уроком, – прорычал он. – Во‑первых, за опоздание, а во‑вторых, чтобы твое мягкое сердце не мешало тебе драться.
Я собирался возразить, но настоятель оборвал меня.
– Не спорь. Впервые ты пробудил во мне надежду на то, что я не зря трачу с тобой время, и сразу же ее разрушил. Почему? Не из жалости же ко мне?
Я покачал головой. Он вздохнул:
– Меня не одурачить. Я видел сочувствие в твоих глазах. В прошлом году ты пришел сюда мальчиком, который восторгался рисунками Сэссю. Таким ты хочешь быть? Художником? Я пригласил тебя вернуться к нам и учиться рисовать. Ты этого хочешь?
Я медлил с ответом, Мацуда ждал.
– Отчасти да, но не сейчас. Сначала я должен выполнить завещание Шигеру.
– Ты уверен? Ты готов отдаться этому делу всем сердцем?
Я уловил в его тоне нешуточную озабоченность и ответил искренне:
– Да, готов.
– Ты поведешь за собой много людей, некоторых на смерть. Ты твердо считаешь, что способен на такое? У тебя есть одна слабость, Такео. В тебе слишком много милосердия. Воин должен быть безжалостен, с окаменевшим сердцем. Немало людей погибнет, ты сам заберешь чужие жизни. Вступив на этот путь, ты будешь обязан идти до конца. Нельзя прекращать атаку и ронять оружие, потому что пожалел противника.
Я чувствовал, что краснею.
– Больше этого не повторится. Я не хотел обидеть вас. Простите меня.
– Я прощу тебя, если ты сможешь повторить последнее движение и не остановишься!
Настоятель принял боевую позицию, зафиксировав на мне взгляд. Я никогда не отводил глаз, поскольку он не погружался в сон Кикуты. Я не становился невидимым и не использовал двойника, хотя иногда в пылу сражения чувствовал, что мой образ сам ускользает от меня.
Оружие Мацуды разрезало воздух словно молния. Я перестал думать о чем бы то ни было, кроме противника передо мной, кроме удара его палки, пола под ногами, пространства, в котором мы двигались будто в танце. Дважды я достиг превосходства и ни разу не дрогнул.
Когда мы закончили, даже Мацуда раскраснелся, видимо, из‑за весенней погоды. Вытирая пот с лица полотенцем, которое принес Норио, он сказал:
– Никогда не думал, что из тебя получится боец, но ты превзошел мои ожидания. Когда ты сосредоточен, ты не плох, отнюдь не плох.
Мне было нечего ответить на столь высокую похвалу. Он рассмеялся.
– Смотри, не зазнайся. Встретимся после обеда. Надеюсь, ты приготовил урок по стратегии.
– Да, учитель. Но я должен сказать вам одну вещь.
– Это касается госпожи Ширакавы?
– Как вы догадались?
– Я слышал, что она направляется в наш храм. Все готово к приему. Это большая честь для нас. Я встречусь с ней ближе к вечеру.
Мацуда изображал непринужденный разговор о рядовом госте, но я знал его достаточно хорошо: он ничего не делал без определенной цели. Я боялся, что он испытывает те же дурные предчувствия по поводу нашего брака, что и Макото. Рано или поздно я должен сказать ему о моих намерениях. Все это пронеслось в моей голове за долю секунды, и я понял, что если и должен просить у кого‑либо разрешения, так это у него.
Я пал на колени и произнес:
– Я хочу жениться на госпоже Ширакаве. Могу я просить вашего согласия на венчание в храме?
– Она приехала с этой целью? У нее есть позволение семьи и клана?
– Нет, она здесь по иным причинам – воздать благодарность за выздоровление от болезни. Шигеру хотел видеть нас мужем и женой, это было одно из его последних желаний, а теперь судьба привела ее сюда, ко мне…
В моем голосе прозвучала нота отчаяния. Настоятель улыбнулся:
– С моей стороны нет никаких препятствий, Такео. Для тебя это единственно правильное решение. Однако она не может выйти замуж без одобрения клана, без согласия господина Араи… Прояви терпение, обратись к нему за разрешением. В прошлом году он поддерживал ваш брак. Есть все основания полагать, что мнение Араи не изменилось.
– Меня в любой момент могут убить! – воскликнул я. – У меня нет времени проявлять терпение! К тому же, есть еще один человек, который хочет на ней жениться.
– Они помолвлены?
– Официально нет. Но, очевидно, он уверен, что добьется своего. Это человек благородных кровей. Его имение лежит рядом с владением Ширакавы.
– Фудзивара, – произнес Мацуда.
– Вы его знаете?
– Разумеется. Все знают, кроме таких невежд, как ты. Весьма подходящий союз. Два имения соединятся. Сын Фудзивары все унаследует, и, что не менее важно, сам он скоро вернется в столицу, и у Араи появится доверенное лицо при дворе.
– Нет! Каэдэ не выйдет замуж за Фудзивару! Она выйдет за меня в самое ближайшее время!
– Тебя раздавят. – Мацуда смотрел в упор.
– Нет, если Араи поймет, что я могу поддержать его в борьбе с Племенем. Как только мы поженимся, сразу переберемся в Маруяму. Госпожа Ширакава – законная наследница имений. Это даст мне достаточно сил, чтобы бросить вызов Отори.
– Неплохая стратегия, – согласился он. – Однако ты многим рискуешь, если окончательно настроишь против себя Араи. Было бы не лишним послужить под его предводительством, научиться искусству ведения войны. К тому же нельзя недооценивать Фудзивару. Опрометчивый шаг, несмотря на всю его дерзость, может полностью разрушить твои планы. Мне бы не хотелось, чтобы такое произошло.
Я надеюсь увидеть, как воплотятся в жизнь все желания Шигеру. Стоит ли игра свеч?
– Меня ничто не остановит, – тихо произнес я.
– Ты влюблен. Не позволяй чувствам затуманить разум.
– Это не просто влюбленность. Каэдэ для меня все.
– Мы все склонны так полагать в определенном возрасте, – вздохнул Мацуда. – Поверь мне, все проходит.
– Господин Шигеру и госпожа Маруяма глубоко любили друг друга долгие годы, – возразил я.
– Да, видимо, кровь Отори поражена неким безумием, – фыркнул настоятель, однако его взгляд смягчился и наполнился задумчивостью. – Это действительно так, – наконец произнес он. – Любовь освещала все их планы и надежды. Если бы они поженились и восстановили союз между Срединным и Западным Краем, они свернули бы горы. – Он протянул руку и похлопал меня по плечу. – Их души словно передали вам свой шанс. Не могу отрицать, Маруяма послужит тебе хорошей опорой. По этой причине и во имя усопших, я даю согласие на брак. Можешь начинать приготовления.
– Я никогда не присутствовал на подобных мероприятиях, – признался я, поклонившись до земли в знак благодарности. – Что нужно делать?
– Тебе это скажет женщина, которая ее сопровождает. Надеюсь, я не достиг старческого слабоумия, – добавил он.
Подошло время обеда. Я пошел переодеться и умыться, достал шелковую рубашку с гербом Отори на спине. Платье мне дали, когда я появился в Тераяме после зимнего похода. Ел я рассеянно, едва ощущая вкус пищи, прислушивался, не появилась ли Каэдэ.
Наконец я услышал голос Кахеи. Он вошел и поспешил присоединиться к трапезе.
– Госпожа Ширакава в одной из комнат для гостей, – сообщил он. – Из Хаги прибыло еще пятьдесят человек. Мы разместим их в деревне. Гемба там распоряжается.
– Я загляну в деревню сегодня вечером, – сказал я, переполняясь радостью.
Кахеи остался обедать, а я направился в комнату к письменному столу и достал свитки, которые велел прочесть настоятель. Волнение перед встречей с Каэдэ постепенно прошло, и я погрузился в искусство ведения войны: в рассказы о битвах, победах и поражениях, о стратегии и тактике, о роли Небес и Земли. Настоятель поставил передо мной задачу взять город Ямагата. Теоретически, не более. Ямага‑та находилась под контролем Араи, он оставил там наместника, хотя ходили слухи, что Отори собираются вернуть город и собирают армию на южной границе близ Цувано. Мацуде предстояло встретиться с Араи и заключить от моего имени мир, после чего я должен перейти на службу к Араи и с его помощью отвоевать наследие Отори.
Теперь все стало на свои места: если после моей женитьбы на Каэдэ Араи займет враждебную позицию, мне придется штурмовать Ямагату собственными силами. Это добавляло практическую значимость урокам по стратегии.
Я прекрасно знал город, изучил каждую улочку, побывал в замке, исследовал окружающую местность: горы, долины, холмы и реки. Главная моя слабость – малочисленное войско, всего около тысячи воинов. Ямагата – процветающий город, хотя зима выдалась трудной для всех. Если начать наступление ранней весной, как долго замок сможет выдерживать осаду? Помогут ли переговоры там, где бесполезна сила? Какие у меня преимущества над осажденными?
Размышляя над этими вопросами, я вдруг вспомнил неприкасаемого Е‑Ана. Я обещал послать за ним весной, но до сих пор не был уверен, что мне это необходимо. Остались в памяти голодные, страстные взгляды Е‑Ана, глаза лодочника и других неприкасаемых.
– Теперь это ваш человек, – сказал Е‑Ан о лодочнике. – Как и все мы.
Что если привлечь в мою армию неприкасаемых? Или крестьян, которые ежедневно приходят молиться к могиле Шигеру? Я не сомневался, что в случае необходимости могу рассчитывать на этих людей. Но ведь сражаться – удел воинов. Я ни разу не читал о битвах, в которых участвовали бы земледельцы. Обычно они не вмешивались в распри, они ненавидели в равной степени обе стороны, а после хладнокровно грабили мертвых.
Как всегда, перед глазами всплыло лицо крестьянина, которого я убил на тайном поле за холмами Мацуэ. Я снова услышал отчаянный крик: «Господин Шигеру!» Больше всего хотелось успокоить его дух. Однако он напомнил мне об отваге и решимости людей его сословия, о человеческих ресурсах, которым ныне не найдено применения.
Все земледельцы клана Отори и территорий, доставшихся клану Тогана, включая Ямагату, хранили верность Шигеру. Они уже пытались восстать после его смерти. Я не сомневался, что они поддержат меня, однако боялся, что эта затея подорвет преданность остальных воинов.
Я вновь обратился к теоретической задаче о Ямагате: если удастся устранить временного правителя, которого Араи посадил в замке, то значительно увеличатся шансы, что город сдастся без длительной осады. Мне нужен наемный убийца, которому можно довериться. Племя признало, что я единственный, кто способен проникнуть в замок Ямагата в одиночку, вот только для главнокомандующего это не лучшее занятие.
Мысли путались – сказывалась бессонная ночь. Интересно, сумею ли я обучить юношей и девушек так же, как это делает Племя? Пусть не все обладают врожденными способностями, но ведь многое зависит и от тренировки. Я понимал, какое огромное преимущество дает сеть шпионов. Нет ли в Племени недовольных, которых можно убедить служить мне? Я временно отбросил эту мысль, но к ней еще суждено было вернуться.
Потеплело, и время потекло медленнее. У ширм жужжали мухи, пробужденные от зимнего сна. Из леса доносилось чириканье первой певчей птицы, в воздухе парили ласточки, щелкали клювами, ловя насекомых. Вокруг гудели звуки храма: шаги, шелест платьев, то громкое, то тихое пение монахов, неожиданный бой колокола.
С юга веял слабый ветерок, напоенный ароматом весны. На этой неделе мы с Каэдэ поженимся.
Жизнь расцветала вокруг, захватывая своей пламенной энергией, а я продолжал осваивать военную тактику.
Мы встретились с Каэдэ вечером, и разговор зашел не о любви, не о предстоящей свадьбе, а о стратегии. Нам незачем было обсуждать чувства, мы понимали друг друга без слов. Счастье предстояло еще завоевать и для этого следовало, объединив наши усилия, действовать предельно быстро.
Когда Макото впервые сообщил мне, что Каэдэ собирает армию, я сразу понял, что приобрел превосходного союзника. Она предложила безотлагательно отправиться в Маруяму, рассказала о своей встрече с Сугитой Харуки прошлой осенью. Сугита ждал вестей, и мы решили послать к нему людей, чтобы сообщить о наших намерениях. Выбор пал на младшего из братьев Миеси – Гембу. Направлять гонца в Инуяму не стали: чем меньше Араи знает о наших планах, тем лучше.
– Шизука сказала, что Араи придет в ярость, если мы поженимся, – предупредила Каэдэ.
Я знал, что, скорее всего, так и будет. Нужно было спокойно все обдумать. Следовало проявить терпение. Возможно, если бы мы обратились к Араи через надежного посредника, например, тетю Кахеи, Мацуду или Сугиту, то он бы перешел на нашу сторону. Однако нас с Каэдэ захватило отчаянное чувство неотложности дела, осознание мимолетности жизни. Поэтому мы поженились уже через несколько дней, в тени деревьев, окружающих могилу Шигеру, в соответствии с его волей, но вопреки обычаям нашего сословия.
В оправдание могу сказать, что мы не получили правильного воспитания. Каэдэ и я избежали по разным причинам строгого послушания, в каком растят детей воинов. Мы были свободны поступать, как нам вздумается, и старейшинам оставалось только подчиниться.
Погода стояла теплая благодаря южным ветрам. В день свадьбы полностью открылись цветки вишни, все вокруг стало розово‑белым. Люди Каэдэ присоединились к церемонии, и воин самого высокого чина среди них, Амано Тензо, говорил от имени клана Ширакава.
Служительница обители вывела Каэдэ в красно‑белом платье, которое где‑то нашла для нее Майами. Невеста выглядела безупречно, словно божественное создание. Я назвался Отори Такео, сказал, что мои предки – Шигеру и клан Отори. Мы обменялись ритуальными чашами вина, трижды по три раза, и когда принесли священные ветви, резкое дуновение ветра сорвало лепестки и окутало нас весенним снегопадом.
Это можно было принять за дурной знак, но ночью после празднества, оставшись наедине, мы забыли о всяких предзнаменованиях. В Инуяме мы занимались любовью в слепом отчаянии, ожидая неминуемой смерти. А теперь, в надежных стенах Тераямы, у нас было достаточно времени исследовать тела, давать и брать удовольствие медленно, к тому же Юки неплохо обучила меня искусству любви.
Мы говорили о том, как жили в разлуке, вспоминали о нашем ребенке. Мы помолились о его душе, вовлеченной в бесконечный цикл рождений и смерти. Я рассказал Каэдэ о посещении Хаги и о побеге через заснеженные горы. Я умолчал о Юки, но и у Каэдэ остались секреты от меня: она лишь вскользь упомянула господина Фудзивару и не стала вдаваться в подробности соглашения, которое они заключили. Фудзивара поставлял ей провизию и вручал крупные суммы денег. Меня это немало беспокоило, поскольку я понимал, что его виды на свадьбу были достаточно определенными. От дурного предчувствия по коже бегали мурашки, но я отбросил всякие мысли, чтобы не омрачать выпавшей мне радости.
Я пробудился на рассвете и увидел ее спящей в моих объятиях. Белоснежная кожа, одновременно теплая и прохладная, напоминала драгоценный шелк. Длинные волосы, благоухающие жасмином, покрывали нас словно шалью. Я всегда сравнивал Каэдэ с недосягаемым цветком высоко в горах, а теперь она была рядом, была моей. Когда я осознал это, мир замер в ночи. Глаза защипало от нахлынувших слез. Небеса смилостивились. Боги простили меня. Они подарили мне Каэдэ.
Несколько дней Небеса продолжали улыбаться нам, даруя солнечную весеннюю погоду. Все в храме радовались: Майами, сияя от восторга, принесла нам чай утром после первой брачной ночи, настоятель продолжал давать мне уроки и безжалостно дразнил, когда я начинал зевать. Десятки людей поднимались в гору, чтобы принести нам подарки и пожелать всего наилучшего, как это сделали бы селяне в Мино.
Только Макото привносил тень сомнения:
– Спеши наслаждаться своим счастьем, – сказал он мне. – Я рад за тебя, поверь, но боюсь, это не долго продлится.
Я и сам знал, научился у Шигеру.
«Смерть приходит нежданно, жизнь перед ней беззащитна, – произнес он в тот день, когда спас меня в Мино. – Никому этого не изменить ни молитвами, ни заклинаниями».
Именно беззащитность жизни придает ей великую ценность. Наше счастье столь огромно благодаря осознанию его мимолетности.
Цветки вишни уже осыпались, дни становились длинней. Осталась позади зима приготовлений: весна уступала дорогу лету, а лето – время года для ведения войн.
Нас ждет пять битв – четыре победы и одно поражение.

БЛАГОДАРНОСТИ

Я хотел бы поблагодарить фонд «Эйшашнк» и всех моих друзей в Японии и Австралии, которые помогли мне написать «повесть об отори». В работе над книгой «трава – его изголовье» мне особенно помогли два человека – я хочу поблагодарить Сугияму Казуко за каллиграфию и Симона Хиггинса за советы по боевому искусству.